Лента контента

Товар на первый взгляд кажется вещью простой и понятной.

Прежде казался. Ныне же товар доставляет сам себя — вернее, так представляется взору, ослепленному сиянием экрана. Нажатие пальца — и через тридцать минут у порога является горячий, дымящийся предмет потребления, будто вырос он из воздуха, из чистой воли покупателя, из его законного нетерпения.

Между тем предмет этот принес на спине человек.

Живой человек, крутивший педали под дождем, взбегавший на пятый этаж, где не работает лифт. Но человека этого мы не видим. Его стерли. Осталась точка на карте — синяя, ползущая, безымянная, — и полоска, показывающая, сколько минут еще терпеть.

Вот перед нами новейший фетиш. Прежний товарный фетишизм заставлял общественное отношение между людьми принимать превратную форму отношения между вещами. Нынешний идет дальше и в известном смысле возвращается вспять: он снова являет нам человека — курьера, водителя, исполнителя, — но являет его в форме вещи. Приложение. Аватар. Рейтинг из пяти звезд. Труд снова сделался зримым — и именно поэтому окончательно обесчеловечился.

Рассмотрим механизм ближе, ибо в подробностях его вся суть.

Капиталист старой формации владел фабрикою, станками, самим зданием. Он покупал рабочую силу и запирал ее в стенах на двенадцать часов. Отношение эксплуатации было грубым, зримым, а потому — уязвимым: рабочих можно было пересчитать, свести вместе, сорганизовать. Стены, что запирали пролетария, его же и соединяли.

Новейший же владелец не имеет ни фабрики, ни станков.

Он владеет платформою. То есть — ничем вещественным; он владеет посредником, алгоритмом, тонким слоем кода, вклинившимся между тем, кто хочет купить, и тем, кто готов работать. Он не покупает рабочую силу на двенадцать часов — он покупает ее посекундно, поштучно, поездками, кликами. Он не содержит рабочего в перерывах между заказами — в эти минуты рабочий не существует для него вовсе, висит вне бытия, ожидая, покуда алгоритм не воскресит его новым поручением.

Это и провозглашают величайшим освобождением. «Ты сам себе хозяин, — говорят исполнителю. — Ты партнер. Ты предприниматель. Работай, когда вздумается».

Прекрасная формула! В ней собрана вся ложь эпохи, спрессованная до звонкой монеты.

Ибо «предприниматель» сей не владеет ни средствами производства — велосипед и телефон он купил на свои, из своей же будущей платы, — ни ценою своего труда, которую платформа назначает и меняет когда пожелает, ни даже правом видеть лицо того, кто им распоряжается. Его хозяин бесплотен. С ним нельзя поспорить, ему нельзя подать петицию, его нельзя застать у ворот фабрики поутру — ибо нет ни ворот, ни фабрики, ни хозяина в человеческом образе. Есть надсмотрщик, не знающий сна, усталости и жалости: алгоритм.

Алгоритм — вот идеальный надсмотрщик, о каком не смел мечтать ни один плантатор.

Он не кричит и не бьет. Он поступает изящнее: он ранжирует. Он раздает заказы повыгоднее тем, кто послушнее, побыстрее, безответнее; он тихо отлучает от куска хлеба того, кто помедлил, кто заболел, кто посмел отказаться от невыгодной поездки. Наказание не объявляется — оно просто наступает, безмолвно, как погода. И рабочий, не видя занесшей плеть руки, винит себя. Он бежит быстрее. Он крутит педали в грозу. Он берет заказ, зная, что дорога опасна, — ибо звезда, снятая с рейтинга, есть отнятый ужин.

Так совершается величайшая экономия для капитала: надсмотрщика более не надо оплачивать. Рабочий сам себе надсмотрщик, сам себя погоняет и сам за собою доносит, поставляя платформе ежесекундный отчет о своем местонахождении, скорости и усердии. Прибавочная стоимость извлекается теперь с изяществом почти абсолютным, при издержках надзора, стремящихся к нулю.

А публика?

Публика довольна. Публика получила горячий обед и синюю точку на карте. Ей внушили, что она получает не труд живого человека, а «сервис» — слово-туман, слово-занавес, за которым удобно прячется мокрый от дождя парень на лестнице пятого этажа. Между потребителем и работником воздвигли стеклянную стену приложения: сквозь нее все видно и ничего нельзя тронуть.

Но здесь, как и всюду, история готовит свою насмешку.

Ибо тот же алгоритм, что разъединил рабочих, поместив каждого в его личный, отдельный ад ожидания заказа, — тот же алгоритм дает им и общий язык, общий экран, общую сеть. Разъединенные в пространстве, они впервые соединены в невидимом; и уже перекликаются, уже сравнивают плату, уже отказываются разом выходить на линию в час, назначенный им хозяином. Платформа собрала их всех в одну ладонь — и не заметила, что тем самым вложила им в руки друг друга.

Экспроприаторов, как известно, экспроприируют.

Надобно лишь, чтобы синие точки на карте однажды сговорились остановиться все разом — и весь бесплотный хозяин, вся его невесомая власть, оцененная биржею в миллиарды, обратится ровно в то, чем и была всегда: в пустой экран, глядящий на пустой, ничего не производящий город.