Лента контента

Работаю дворником в старом дворе на Юго-Западе Москвы, между двумя девятиэтажками, восемнадцатый год мету этот асфальт. Народ меня знает — здороваются, зовут по имени, Степаныч я тут, хоть по паспорту Николай.

Прошлой зимой снегу навалило столько, что машины откапывали лопатами, а дети, понятное дело, лепили. Слепили снеговика у подъезда номер три — обычного, три шара, морковка, ведро на голову.

А потом кто-то из мальчишек стащил мою старую шапку — она у меня в бытовке висела, оранжевая, с надписью «ЖКХ», уже лет пять как рабочая, латаная-перелатаная. Надели на снеговика. И, что характерно, еще и метлу мою прислонили сбоку. Один в один я, только снежный и молчаливый.

Утром иду на смену — а бабушки на лавочке кланяются снеговику: «Здравствуйте, Степаныч, погодка-то какая». Серьезно так, без иронии. У некоторых, подозреваю, зрение не то, что было.

Я, честно, не стал разубеждать. Прохожу мимо, здороваюсь за снеговика басом, отвечаю на вопросы про отопление — благо все жалобы наизусть знаю. «Степаныч, когда трубу в подвале починят?» — спрашивает баба Валя. Я откашливаюсь и отвечаю от лица снеговика: «Заявку подал, ждем слесаря».

Так и жили дней десять — снеговик за меня отдувался, а я тем временем спокойно мел соседний двор, никто не дергал.

Потом потеплело, начал таять. Первым делом — нос-морковка отвалилась, потом и ведро съехало набок, будто пьяное. Дети прибежали шапку спасать, отряхнули, вернули мне, извиняются.

А баба Валя все равно недели две потом здоровалась с лужей на месте снеговика. «Степаныч, — говорит, — совсем вы, батюшка, растаяли, похудели-то как». Я не стал спорить. Мужику в моем возрасте лишний комплимент никогда не помешает, пусть даже адресованный сугробу.