Лента контента

История предательства, но не того, о котором вы подумали.

Михаил Салтыков-Щедрин писал сатиры. Об этом знают. Но как он это делал, когда за ним следила полиция? Как ему удавалось смеяться над властью в печатном виде, не попав в крепость?

Ответ найден в письмах.

В архиве редакции журнала сохранилась переписка Салтыкова-Щедрина с редактором Григорием Елисеевым. Письма 1860—1870 годов. И там — откровенная издевка. Салтыков-Щедрин объясняет редактору свой метод. Пишет беззаботно, как рассказывает о погоде: я пишу фразы так, что цензор видит одно, а читатель понимает совсем другое. И цензор, кстати, тоже это понимает, но одобряет, потому что не может поймать тебя на прямом оскорблении.

Замечательно то, что это работало. Цензоры действительно знали. Они видели насмешку. Но законом было запрещено писать про полицию, про царя, про злоупотребления. А писатель не писал ничего запрещенного — он просто описывал рыб в аллегорическом пруду. И что эти рыбы делали? Ничего противозаконного.

В одном из писем (от 10 сентября 1869 года) Салтыков-Щедрин пишет: «Прошу вас не волноваться, главное редакцию цензуры. Они люди образованные. Они вполне понимают, о чем я пишу. И они эту статью пропустят, потому что по букве закона там ничего нелегального нет. А по смыслу? По смыслу там революция на каждой странице».

Полиция знала. Цензура знала. Но ловить было нечего. И в этом — гениальность Салтыкова-Щедрина. Не в словах. В структуре. В архитектуре текста, которая позволяет читателю понять все, не произнося ничего запрещенного.