Лента контента

Клей врет последним.

Эту фразу Осип Матвеевич Кожин повторял ученикам тридцать с лишним лет — пока в мастерской на Соляной еще водились ученики. Бумагу состаришь чаем и утюгом. Чернила выгонишь на солнце до нужной желтизны. Кожу подсушишь у батареи — будет как столетняя, вся в трещинках, честное слово не отличишь. Подделать можно все. Кроме клея. Клей помнит день своего рождения и, когда надо, честно его называет.

Саратов в ноябре пах углем и стылой Волгой. Осип шел от трамвая к дому покойного Ферапонтова, пряча нос в воротник. Зря согласился, думал он. Возраст. Сырость. Колено ноет к перемене погоды, а погода тут одна — серая, на весь месяц. Впрочем, вдова просила так, что отказать вышло бы неловко. Да и деньги предложили не смешные.

Ферапонтов собирал книги полвека. Умер в октябре — сердце, сказали. Восемьдесят один год; чему тут удивляться.

А через две недели удивляться пришлось.

В квартиру на третьем этаже, где пахло пылью, валокордином и старой кожей, явился человек. Лев Гаврилович Штейнбок, букинист, давний приятель покойного. Маленький, круглый, с влажными добрыми глазами спаниеля. И принес книгу. Не простую — том энциклопедии в цельнокожаном переплете, дорогой, тяжелый. А в переплете, между форзацем и крышкой, — сложенная вчетверо расписка.

Ферапонтов, дескать, тридцать с лишним лет назад занял у него крупную сумму и в залог отписал всю библиотеку. Не отдал. Умер. Извольте, вдова, рассчитываться книгами.

Клавдия Петровна растерялась. Расписка на вид настоящая: бумага пожелтела, чернила бурые, число стоит — март 1986-го. Почерк мужнин, ни дать ни взять. И печатка сургучная сбоку, будто заверяли по-старинному, честь честью.

Вот тогда и позвали Осипа. Взглянуть.

— Вы же по этой части, — сказала вдова, комкая платок. — Скажите одно: старая книга или нет. Лев Гаврилыч клянется, что Гриша сам ему в переплет вшил бумагу. На сохранение.

Осип сел к окну, где света побольше. Развернул тряпицу с инструментом. Надел лупу — старую, на очечной оправе. И стал смотреть.

Книга старая — тут не поспоришь. Начало века, бумага верже, обрез с крапом, все честь по чести. Осип погладил ее, как гладят кота. Хорошая книга. Ни в чем не виновата.

А вот переплет.

Он провел ногтем по внутреннему сгибу форзаца. Поднес к носу. Есть у переплетчиков привычка — нюхать книги, как винодел нюхает пробку.

— Хм, — сказал Осип.

Штейнбок, стоявший у двери, качнулся с пятки на носок.

— Что-то не так, Осип Матвеич?

— Все так. Погодите.

Он разжал переплет шире. Форзац — то есть тот самый лист, что клеится к крышке, — подсунут заново. Старую бумагу отмочили, новую подвели. И держится она не на том, на чем держалась бы бумага восьмидесятых. Тогда клеили мучным да казеиновым, он этот запах из тысячи узнает — кисловатый, хлебный. А тут — ПВА. Синтетика. Чуть отдает спиртом и чем-то аптечным. Такой клей на этой книге лет пять от силы. Не тридцать.

Осип ничего пока не сказал. Профессия научила: сначала собери, потом говори.

Дальше — нитки. Он подцепил пинцетом обнажившийся шов у корешка. Капрон. Гладкий, скользкий, блестит. А в домашнем переплете восьмидесятых была бы льняная — матовая, с ворсинками, ее еще воском натирали. Кто в восемьдесят шестом сшивал бы книгу капроном? Да негде было его взять, разве что леску распустить.

Третье. Он развернул саму расписку — осторожно, за уголки. Бумага желтая, спору нет. Но сгибы. Осип легонько отпустил лист, и тот пружинисто разошелся, приподнялся. Старая бумага так не делает. Старая бумага на сгибах устает, ломается, желтеет по ребрам темнее — как локти на старом пиджаке. А эта складывалась недавно. Один раз. И желтизна ровная — не выцвела, а покрашена. Чаем, поди. Или марганцовкой.

И наконец — сургуч. Осип тронул печать мизинцем. Мягкая. Теплая почти. Такой воск на морозе за тридцать лет стал бы хрупким, как леденец, — крошился бы под ногтем. А этот подается. Свежий. И оттиск в нем — не перстень, не матрица. Просто вдавили что-то круглое. И сбоку — смазанный отпечаток большого пальца. Того, кто прижимал воск, пока не остыл.

Осип поднял голову.

Первым делом подумал на сына. Родион, беспутный, вернулся из Тольятти месяц назад, весь в долгах, — вот кто выгадывает от бумаги, если книги уплывут не Штейнбоку, а... Нет. Стоп. Родиону-то как раз расписка поперек горла: она у него из-под наследства библиотеку уводит. Не сходится.

Сходилось другое. И Осип похолодел не от сырости.

Этот переплет перешивал мастер. Не любитель. Каптал приклеен ровно, крышки обжаты в станке — след от струбцины виден, характерный, полукруглый. А главное — узел. На конце шва, у головки корешка, — двойной обхватный узел с петлей наизнанку. Так вязали в одной-единственной артели, в семидесятых, при Доме печати. И учил той петле один человек. Штейнбок. Он ведь до букинистики был переплетчиком. Осип с ним за одним столом сидел, молодыми.

— Лев Гаврилыч, — сказал Осип тихо. — А ведь книгу вы сами и перешивали. Вот этими руками. С месяц назад, не раньше.

В комнате стало очень тихо. Вдова переводила взгляд с одного на другого.

Штейнбок улыбнулся — влажно, грустно, будто ему-то как раз все это неприятно.

— Осип Матвеич, голубчик. Вы устали. Клей, нитки — да мало ли.

— Мало ли, — согласился Осип. — А узел ваш. Ему тридцать лет никто не учил, кроме вас. И большой палец в сургуче — тоже ваш, я думаю. Милиция сравнит, недолго.

Штейнбок молчал. Улыбка держалась на лице, как приклеенная. Плохим клеем.

Потом сел. Тяжело, будто разом стал еще круглее и меньше.

Потом заговорил.

Он приходил к Ферапонтову в тот последний день. Принес гостинец — коробку конфет и бутылочку «настойки для сердца, своя, на травах». Старик, сердечник, пил такие охотно. Штейнбок не сказал, что было в настойке. Но когда он сказал: «Гриша уснул при мне, тихо так», — Клавдия Петровна вдруг села на пол, как подкошенная, и Осип понял, что валокординовый пузырек на трюмо, полупустой, теперь тоже придется отдать в чужие руки. Тем, кто нюхает не клей.

Впрочем, это уже не его дело. Его дело — книга.

Осип аккуратно закрыл том, разгладил переплет ладонью. Хорошая книга. Ни в чем не виновата.

На улице сыпал первый снег — мелкий, злой, наискось. Осип шел к трамваю и думал, что Штейнбок ошибся в одном. Не в узле даже. Он состарил бумагу, состарил чернила, перекрасил лист под тридцать лет. А клей поменять забыл. Понадеялся, что никто не сунет нос.

Клей врет последним. Но врать он так и не научился.