Лента контента

Сьюдад-Хуарес стоит на самой границе. Через мост Санта-Фе — Эль-Пасо, Соединенные Штаты, другой мир, другой воздух. Здесь — пыль, маршрутки-«рутерос», маквиладоры за городом, где швеи шьют джинсы для гринго по двенадцать часов в сутки за гроши. Авенида Лопес Матеос — длинная, прямая, как взлетная полоса. По ней можно ехать и ехать, и казаться будет, что город не кончится никогда.

Эусебио был фотографом. Не свадебным. Не модным. В морге — фотографом в морге. Девяностые были тяжелые: в Хуаресе пропадали девушки. Каждую неделю. Маквиладорщицы. Молодые, смуглые, с длинными волосами, лет от пятнадцати до двадцати пяти.

Привозили — он фотографировал. Для дела. Для семьи, если найдется. Для архива, который никто никогда не посмотрит.

Ему было сорок шесть. Жил один — жена ушла давно, говорила, что от него пахнет работой. Не мог отстирать. Пах он не химикатами — он пах ничем. Просто этот запах не отстает, когда ты много лет вдыхаешь его.

Любил такос-аль-пастор у дона Чучо на углу Лопес Матеос и Авенида Технолохико. Холодное Текате. Радио в маршрутке.

Он пользовался пленочной камерой — Pentax K1000, тяжелая, надежная. Полароид брал, только если нужно было быстро отдать снимок следователю. Полароидов он не любил — нечеткие, выцветают. Но в начале девяностых так было удобнее.

Конец июля. Ночь была горячая, как камень из печи. Привезли девушку. Молодая. Лет восемнадцать. Длинные волосы, смуглая, маленький шрам над верхней губой. Эусебио сделал три кадра на полароид. Снимки вылезли. Он положил их сушиться на стол. Пошел за бланком.

Когда вернулся — на снимках девушки не было.

Только каменный пол морга. Все три кадра. Тело лежало на месте. Полароид работал. Свет был нормальный. Просто на снимках ее не было.

Эусебио сделал еще два кадра — на Pentax. Пленка пошла в работу через неделю. Когда проявил — то же самое. Каменный пол. Без нее.

Он напился в ту ночь. Сидел дома, в маленькой квартирке на Колониа Чавира, пил мескаль и крутил пластинки. Любил советский рок — учил испанский с русскими ребятами в семидесятые, в Москве, на курсах. Земфира тогда только появилась на пиратских кассетах.

«Хочешь, я убью соседей, что мешают спать?
Хочешь, я отдам бесплатно литр своей крови?»

Эусебио смотрел в окно. По Авенида Лопес Матеос проезжали редкие машины — желтые такси, грузовики с маквиладор. Пыль клубилась в свете фонарей.

Через неделю девушка пришла.

Не в морг. Домой. Эусебио открыл дверь — он ждал доставку с продуктами, думал, парень из «Ла Сулима». В дверях стояла она. Со шрамом над верхней губой. С длинными волосами. В рабочей одежде маквиладоры.

Она молчала.

Эусебио тоже молчал.

Кошка соседская — рыжая, тощая, с порванным ухом — сидела на ступенях за ее спиной и смотрела не на нее, а сквозь.

Девушка вошла. Села на стул у кухонного стола. Положила руки на стол. Эусебио сел напротив.

Она сказала на испанском, очень тихо:

— Сеньор. Меня тридцать четыре. Тех, кого вы фотографировали. Тех, кого нет в архиве. Я могу показать.

Он сглотнул. Спросил:

— Где?

Она не ответила. Встала. Пошла к двери. Обернулась.

— Авенида Тэкнолохико. Дальше Лопес Матеос. По шоссе на Касас-Грандес. Не доезжая, поле. Знаете?

Эусебио знал. Все в Хуаресе знали. Поле «Лоте Брависсимо». Туда сваливали мусор. И не только мусор.

Девушка ушла.

На следующее утро Эусебио пошел в полицию. Сказал, что у него информация. Полиция выслушала. Записала. Сказала спасибо.

Через три дня его уволили. Без объяснения причин.

Через еще неделю в его квартиру вломились. Забрали Pentax, полароид, все пленки, все негативы за пятнадцать лет. Записные книжки.

Эусебио уехал в Тихуану. Потом — в Энсенаду. Потом — куда-то еще. Никто не знает.

Тех девушек так и не нашли всех. Какие-то — да. Большинство — нет. Поле «Лоте Брависсимо» застроили торговым центром в две тысячи пятом. На месте старой свалки сейчас парковка.

Когда едешь по Лопес Матеос ночью, говорят, иногда из тени за столбами выходят девушки. Молодые, с длинными волосами. И смотрят вслед машинам.

Эусебио — если он еще жив — сейчас, наверное, не любит фотографироваться.

В Гуанахуато пахнет горелой кукурузой. И бензином. Плюс бархатцы — Cempasúchil, те самые, цветы мёртвых, оранжевые как закат. Закат тут каждый вечер валится за холмы, будто его в спину пинают. В октябре весь город в них утопает — на порогах, на могилах, у девочек, которые продают калавéрас из сахара. Но и в марте найдётся кто-нибудь, кто поставит горшок на подоконник. Гуанахуато не отпускает мёртвых. Просто так.

Матео это знал лучше всех остальных.

Тридцать пять лет. Из них восемь в Музее мумий — «Museo de las Momias de Guanajuato» для путеводителей, для туристов. Для местных это просто El Museo. Наверху, у Серро-де-ла-Бурана. Там, где мёртвые стоят в стеклянных витринах. Смотрят на живых. Или — это вопрос точки зрения — живые смотрят на них.

Сто одиннадцать мумий. Естественная мумификация — не египетская там история с бинтами. Просто сухой грунт, минералы, и тела, за которые никто не платил налог кладбищенский. Не платишь — откопают. Не заберёшь — выставят. Добро пожаловать.

Матео работал ночью. Витрины, влажность, фильтры — рутина, от которой умирают не от страха, а просто так, от скуки. Первый год вздрагивал от теней. На второй привык. На третий начал с ними разговаривать. С мумиями. Не от безумия; жена ушла на второй год ночных смен. Забрала кошку, фикус, половину посуды. Кофеварку оставила и записку: «Ты и так живёшь с мёртвыми. Удачи.»

Удачи.

Витрина номер сорок семь. К ней первым подходил. Каждую ночь — как ритуал, как кофе с утра, как привычка, в которой признаться стыдно. Внутри стояла молодая женщина. Двадцать два, двадцать пять — у мумий возраст на глаз определяется, а глаз врёт. Волосы сохранились, тёмные, волнистые, убранные за ухо. Кожа пергаментная, натянутая, но черты видны: лоб высокий, нос тонкий, рот приоткрыт. Как будто хотела что-то сказать. Табличка под ней: «Неизвестная, ок. 1935. Туберкулёз.»

Тридцать пятый год. Что-то в этом цифре царапало. Заноза под ногтем, которую видишь, но не можешь вытащить.

Бархатцы принёс случайно. Нёс букет домой — один стебель сломался, положил у витрины. Просто так. На следующую ночь вернулся; цветок на месте, слегка вялый. И ему показалось — он точно знал, что показалось, но показалось всё равно — что уголки её губ чуть поднялись. На миллиметр.

Свет. Конечно же, свет. Ночное освещение даёт тёплый оттенок, тени по-другому падают, мозг дорисовывает.

Но он стал приносить цветы каждую ночь.

Гуанахуато в темноте — это совсем другой город. Днём пряничные дома, жёлтые, розовые, толпы селфи-палок. Ночью цвет уходит и остаются формы: горбатые купола, крутые улочки — в городе нет ни одной ровной, только вверх или вниз. Подземные тоннели бывшей реки, теперь там машины ездят. Люди сверху, машины снизу. Для города, который мёртвецов в витринах выставляет, обратная логика это норма.

Матео включал радио — старый «Сони» отца, с кассетной декой. Отец слушал ранчéрас, сам крутил что попадётся. В ту ночь поймал что-то незнакомое. Русскую волну, бог знает как — может ионосфера, может интернет перехватил, может просто фокус эфира. Мужской голос, хрипловатый: «Я хочу быть с тобой... Я так хочу быть с тобой...»

Слов не понимал. Но интонацию — понял. Это не просьба была. Обещание. Или угроза. Разница между ними тоньше стекла.

Матео протёр витрину. Положил три бархатца — оранжевых, свежих, горько-сладких как всё в этом городе. Посмотрел на неё. Неизвестная, около 1935-го. Туберкулёз.

В архиве — пыльном, забитом в подсобке, которую оптимист назвал бы хранилищем — Матео наткнулся на папку. Картонную, без номера. Просто лежала между отчётами 1987-го и 1989-го.

Внутри фотография и письмо.

Фотография: витрина. Та же женщина. Мумия; он давно перестал себя поправлять. Рядом с витриной розы. Белые, привядшие. На стекле записка мелким почерком: «Mi amor eterno».

1989 год.

Письмо от ночного сторожа Эрнесто Моралеса к директору. Суть: витрина открыта по утрам, на лице мумии воск, на руках воск, найдены духи — Shalimar, Guerlain. Нужно принять меры.

Воск. Духи. Открытая витрина.

Матео перечитал. И ещё раз. Кто-то в 1989 году приходил к ней ночами. Открывал стекло, наносил воск на кожу, душил духами. Кто-то пытался её сохранить. Сделать — живой?

Заноза вошла глубже.

Поискал в интернете. Выдал. Еще как выдал.

Флорида. Рентгенолог — немец, эмигрант, старый, с манией. Граф, как он сам себя называл. Влюбился в пациентку, больную туберкулёзом. Она умерла. Он выкрал тело из мавзолея. Семь лет с ней прожил. Заливал воском, формальдегидом, духами, одевал в платья, проволокой привязывал за столом. Парик из её собственных волос, которые он собирал.

Семь.

Матео закрыл ноутбук. Посидел в темноте подсобки. Свет ещё плавал перед глазами. Радио бормотало. Русский голос повторял: «...и я буду с тобой...»

Он встал. Прошёл в зал. Мимо витрин — сто десять открытых ртов. Подошёл к сорок седьмой.

Бархатцы на месте. Три штуки.

Рядом — четвёртый цветок. Белый. Роза.

Матео роз не приносил.

Оглядел зал. Пуст. Камеры две, в дальнем конце, обе с мёртвым углом именно тут. Совпадение? Он никогда не проверял. Теперь пожалел.

Роза свежая. Срезана недавно — стебель влажный на ощупь.

Матео присел. Посмотрел на стекло.

Отпечаток. Ладонь. Пальцы длинные, тонкие. На стекле, с внутренней стороны.

Изнутри.

Он приложил свою ладонь снаружи. Его шире, грубее, с мозолями. Этот отпечаток — не его. И не Глории-уборщицы, у которой руки как у борца.

В подсобке зашуршало радио. Сквозь помехи, через треск, как сквозь землю, мужской голос допел последнюю строчку.

Тишина. Плотная, физическая.

Матео медленно повернул голову.

В стекле витрины отражался зал. Пустой. Его собственное лицо — усталое, небритое, со шрамом на подбородке от велосипеда в двенадцать лет. Глупая, человеческая деталь. И за его плечом — только в отражении — стоял кто-то.

Силуэт. Мужской. Невысокий. С белым цветком в руке.

Матео обернулся.

Никого.

Повернулся к стеклу. Отражение только его. Зал пуст. Тишина.

Но роза — настоящая. Отпечаток — настоящий. И в архиве, в той папке, другой сторож тридцать пять лет назад писал ровно то же: витрина открыта, воск, духи.

Матео поднял розу. Поднёс к лицу. Сладкий, тяжёлый запах — и под ним, на самом дне, химический привкус.

Шалимар. Герлен.

Те же духи. Через тридцать пять лет.

Он положил розу на место. Выключил радио. Надел куртку. Вышел, запер дверь, повернул ключ дважды. Постоял на крыльце.

Гуанахуато спал. Пряничные дома темнели на холмах — пустые скворечники. Где-то внизу в тоннеле проехала машина; звук отскочил от камня и стал похож на долгий вздох.

Матео закурил. Первую за три года — стрельнул у охранника, тот не спросил ничего. В Гуанахуато к людям, выходящим ночью из Музея с белым лицом, вопросов не задают.

Он знал, что завтра придёт снова.

И знал, что роза будет новой.