Лента контента

Женщине, надо вам сказать, для полного счастья нужно немного. Ей нужно, чтобы кудри держались. Все остальное — здоровье, покой семейный, три рубля, зашитые в чулок на черный день, — приложится как-нибудь само собой; а вот кудри держаться не желают ни за какие деньги.

У меня они, помнится, до среды доживали. А в четверг с утра висели уже, как лапша, соскользнувшая с вилки. Печальное зрелище.

И вот прочла я в газете объявление. Крупными буквами: «ПЕРМАНЕНТ. Красота на шесть месяцев». Шесть месяцев! Полгода носить на голове кудри, за которые уплачено раз и навсегда, — да это же, я вам скажу, не прическа. Это капитал.

Заведение помещалось на Кузнецком, в третьем этаже. Называлось гордо — «Идеал». Хотя лестница к этому идеалу вела кривая, темная и пахла почему-то жареным луком.

Встретил меня мастер. Некто Жорж. По паспорту, я полагаю, Егор, но кто же в парикмахерской станет предъявлять паспорт. Жорж так Жорж.

— Мадам желают локон крупный или мелкий?

Я желала, чтобы красиво. Но так сказать нельзя — примут за деревенскую. Поэтому я подумала, свела брови и произнесла со значением:

— Мелкий. Но чтоб благородно.

Жорж поклонился так, будто я сказала нечто необычайно умное.

Дальше началось то, о чем в объявлении, разумеется, ни полслова. Меня усадили в кресло и стали навешивать на голову железные зажимы. К каждому зажиму тянулся проводок, к проводку — еще проводок, и все это уходило вверх, в аппарат, висевший надо мною подобно люстре из дурного сна. Вавилонская башня, только на моей голове и с электричеством.

Включили.

Сначала было тепло. Приятно даже — как в бане, если сидеть смирно. Потом стало горячо. Потом стало так, что я поняла: вот сейчас, именно сейчас, из меня и получится та самая красота, о которой пишут в газетах, — только уже, кажется, в виде жаркого.

— Жорж, — сказала я тихо, — печет.

— Терпите, мадам. Красота требует.

Чего именно требует красота, он не договорил. И правильно сделал. Потому что требует она, братцы мои, всего. Терпения, здоровья, двух рублей с полтиной да еще гривенник мальчику, который подает зажимы.

Рядом со мной, в соседнем кресле, страдала под таким же аппаратом Клавдия Петровна, дама солидная, из домоуправления. Мы с ней поглядели друг на друга сквозь пар и провода — две мученицы, две святые. И как-то сразу подружились. В беде люди сходятся быстро.

— Вы, милочка, для кого стараетесь? — спросила Клавдия Петровна, не поворачивая головы (повернуть было нельзя — провода).

Я покраснела. Впрочем, под аппаратом и без того все красные.

Старалась я, если по совести, для Аркадия Львовича. Служил он в нашем тресте по снабжению, носил галстук бабочкой и смотрел на женщин так, будто оценивал — годится в героини романа или пусть проходит мимо. И вот я решила: пройду мимо него уже с кудрями. Пусть оценит.

— Так, — говорю. — Для общего впечатления.

Высвободили меня из аппарата через час. Или полтора. Или три — под электричеством время идет не по часам, а по терпению.

И вот я гляжу в зеркало.

Мамочки.

На голове моей сидел баран. Не то чтобы прямо баран — но что-то определенно кудрявое, тугое, мелкое, чужое. Я тронула локон пальцем — он не шелохнулся. Он был твердый, как пружина от старого дивана.

— Красота, — с чувством сказал Жорж и сложил ручки. — На полгода.

Домой я шла и боялась дождя, ветра, собственной тени. Несла голову бережно, как несут полную чашку через комнату, где спит больной.

Аркадий Львович в тот вечер не пришел в трест. И на другой день не пришел. Уехал, сказали, в командировку — за фанерой, в самый, извиняюсь, Череповец.

Баран мой между тем жил своей жизнью. Он не расчесывался. Он пугал кота. Клавдия Петровна при встрече вздыхала и говорила: «Обомнется, милочка, дайте срок», — но по глазам ее я видела: и у нее обмялось не туда.

Прошел месяц. Кудри мои понемногу сдавались. Отпускали. Обвисали. И к тому дню, когда Аркадий Львович вернулся наконец из своего Череповца, голова моя приняла вид почти человеческий — волосы лежали мягко, свободно, как и до всякого перманента.

Встретились мы в коридоре. Он остановился. Оглядел меня тем самым оценивающим взглядом. И произнес:

— А знаете, как вы похорошели. Что-то такое в вас появилось. Естественное.

Естественное.

Вот тебе и полгода красоты за два рубля с полтиной. Природа догнала меня ровно в ту минуту, когда я перестала с ней бороться, — и выдала бесплатно то, за чем я на третий этаж лазала.

Я поблагодарила. Улыбнулась. А про себя подумала: и хорошо, что не пришел он тогда. Увидел бы барана — прошла бы мимо героиня романа, так и не начавшись.

Впрочем, объявление то я из газеты вырезала. И храню. На черный день. Мало ли — вдруг опять захочется побыть красивой ровно до первого дождя.