Лента контента

Началось все, как начинается на свете любая порядочная глупость, — от скуки и в дождливый вечер.

У Зинаиды Петровны собрались мы: я, толстая Марья Александровна, барышня Лелечка с косой до пояса, сама хозяйка да присяжный поверенный Бржозовский, который ходил ко всем в дом обедать и за это соглашался решительно на все. Вист нам надоел. За окном лило. Самовар остыл — впрочем, он у Зизи и горячий не грел, такой уж был самовар, обиженный на жизнь.

И вот тут Зинаида Петровна понизила голос.

Понизила до того особенного шепота, каким приличные дамы сообщают друг другу о чужих долгах и о том, что у Софьи Ильиничны, между нами, вовсе не свой цвет лица.

— Нынче, — говорит, — в моде духи. Вызывают. Столик вертится и отвечает. У Барятниковых на прошлой неделе покойный дядюшка сам явился и сказал, где закладная.

Марья Александровна перекрестилась. Но с интересом. Так крестятся, когда очень хочется, а вроде и нельзя.

Поставили ломберный столик. Маленький, на трех ногах, шаткий, как репутация. Погасили лампу, оставили одну свечу — для жути. Сели, положили пальцы. Тихо.

Тишина.

Сидим мы впятером в потемках, пальчики растопырили над столом, будто собрались его щекотать, и молчим. Первой не выдержала Лелечка — прыснула. На нее зашикали так, что бедная девочка вжалась в стул и притворилась мебелью.

— Дух! — торжественно воззвала Зизи. — Дух, ты здесь?

Столик молчал. Столик, надо думать, тоже стеснялся.

— Ты здесь? Стукни раз — «да», два — «нет».

И тут — тук.

Один раз. Явственно. Все ахнули, а Марья Александровна ахнула дважды, за себя и за столик.

— Кто ты, дух? — замирая, спросила хозяйка. — Назовись по буквам. Я буду читать азбуку, а ты стучи на нужной.

Дело, скажу я вам, оказалось нескорое. Пока Зинаида Петровна доползала по алфавиту до нужной буквы, дух, надо полагать, успевал соскучиться и передумать. На первое слово ушло минут двадцать. Или сорок. Кто ж их считал в темноте.

Вышло: «П... А... Ф...»

— Пафнутий! — вскричала Марья Александровна с непонятным восторгом. — Это Пафнутий, монах! У меня бабушка знала одного Пафнутия!

— При чем тут ваша бабушка, — сухо заметила Зизи. — Может, он вовсе к нам.

Столик, однако, не дал доспорить и снова застучал. И тут началось самое главное, ради чего, между нами, все и затевалось. Потому как духа никто ни о душе, ни о вечности спрашивать не стал. Вечность подождет. А вот дела насущные — те не ждут.

Первой полезла Марья Александровна.

— Пафнутий, голубчик, а брошка моя гранатовая — где? Пропала в четверг, я на кухарку думаю.

Столик подумал и стукнул. Азбукой, по буквам, мучительно долго выложил: «В ридикюле».

Марья Александровна порылась в ридикюле — и, представьте, вынула брошку. Ахнула в третий раз, побледнела и объявила, что теперь верует. А про кухарку, замечу, ни слова извинения. Кухарке от духов проку нет.

Тут и Лелечка осмелела.

— А спросите, — шепчет, — спросите, любит ли меня... ну, тот. Из третьей роты.

— Пафнутий, любит ли барышню штабс-капитан? — важно перевел Бржозовский.

Столик качнулся и твердо стукнул два раза. Нет.

Лелечка залилась слезами и заявила, что дух — грубиян и что она в него больше не верит. На что Зинаида Петровна возразила: духи не для того с того света ходят, чтоб барышням приятное говорить; у них там своих забот полно.

Дошло и до меня. И я, каюсь, тоже спросила пошлость. Про мужа. Вернется ли он к ужину или опять «задержался в присутствии», а от воротника пахнет чужой пудрой. Столик задумался надолго — видно, вопрос был из деликатных — и наконец выложил: «Спит в клубе».

Я обиделась. Не на мужа. На духа. Мог бы соврать поизящнее.

И вот в самый разгар, когда Марья Александровна уже спрашивала у Пафнутия, стоит ли продавать имение в Тамбовской губернии, — свеча возьми да и погасни от сквозняка. Метнулись мы за спичками. Чиркнули. И видим.

Видим под столом сапоги. Аккуратные такие, начищенные сапоги присяжного поверенного Бржозовского, а носком одного из них он тихонько, любовно поддевает третью, шаткую ногу столика. Снизу. Как заправский Пафнутий.

Секунда была страшная.

Бржозовский не смутился ничуть. Он вылез, отряхнул коленки, поправил галстук и сказал светло, будто одолжение нам делал:

— А согласитесь, mesdames, вечер вышел прелюбопытный. И брошку я, между прочим, честно нашел. В четверг под пианино видел, да сказать позабыл.

Быть бы скандалу. Но тут Марья Александровна, женщина глубокого практического ума, задумчиво поглядела на него и молвила:

— А про имение-то, Петр Игнатьич... это вы или все-таки он?

И мы — засмеялись. Все. Даже заплаканная Лелечка. Потому как одно дело — верить в духа, а совсем другое — сознаться, что полтора часа впятером слушали, как взрослый мужчина в дорогих сапогах врет нам из-под стола. И слушали, заметьте, с удовольствием.

С тех пор мы к Зинаиде Петровне ходим не в вист. Мы ходим к Пафнутию.

Он, хоть и на трех ногах, а разговорчивее всех наших мужей, вместе взятых. И воротник у него, по крайней мере, чистый.