Лента контента

Первые двое суток — в общем ладно. Ну, как сказать: Костя не спал, челюсть ходила ходуном, зубы скрежетали, руки принадлежали кому-то другому. Привычное это всё. Привыкаешь. Третьи сутки — вот когда начинается по-настоящему.

Жека вырубился ещё вчера. Может быть, позавчера — время становится неадекватным, когда перестаешь спать. Микроволновка показывала 01:01. Красные. Они не двигались уже, наверное, сорок минут, может меньше, Костя сбился со счёта. На часы смотреть не хотел, потому что если смотреть на неподвижные часы, в голове начинает крутиться мысль, что это не часы стоят неподвижно, а ты.

Однушка на Сортировке. Второй этаж, окна во двор. Подоконник: банки из-под пива, гора окурков в пепельнице, упаковка от чипсов. Совершенно нормальная квартира. Ничего особенного. Костя сидел на табуретке, курил, ронял пепел куда попало, не всегда в блюдце.

Все хорошо.

Око полуночи на стене появилось.

Нет, погодите. Не мухи вовсе. Костя потом долго подбирал слово и не смог. Скорее — точки. Прозрачные, как стекло, размером с ноготь мизинца. Пять штук или шесть, ползли по стене над раковиной. Сначала подумал Костя — блики. Отсвет от уличного фонаря. Моргнул — не пропали. Потёр глаза — стало хуже: теперь их было штук двадцать.

Стандартная история. Знал Костя. Трое суток без сна, организм отключает функции, включает другие — вот и стеклянные мухи. Или люди за окном. Или тараканы. У каждого свои видения, к своим привык давно.

Тушит сигарету, встаёт, подходит к раковине. Мухи разбегаются от его руки. Живые. Стена под пальцами — обычная. Обои, старые, цветочек, кое-где отклеились. Просто стена.

Убрал руку.

Вернулись.

Только теперь они двигались организованно.

Выстраивались в ряд.

Костя потёр глаза кулаком — больно, грубо. Смотрит снова.

Буквы.

Сложенные из дрожащих прозрачных точек, как из пикселей, они укладывались в слово на стене. Костя читал медленно, шевеля губами, потому что после трёх суток без сна вообще трудно читать, а когда мухи пишут на стене — вдвойне.

К О С Т Я

Отступил. Табуретка скрежетнула по линолеуму, громко.

— Жека, — зовёт. Голос чужой. Хриплый. — Жек, проснись.

Жека спит. На боку, под одеялом, лицом к стене. Спит себе. Ладно. Забей.

Снова смотрит на стену.

М Ы З Н А Е М

— Какой ещё мы? — говорит вслух. Разговаривать с галлюцинациями — дело последнее. Но три дня без сна делают что-то странное с головой: границы размываются, ты перестаёшь видеть, где реальность, где её нет.

Мухи начали двигаться быстрее. Переходили в новую конфигурацию.

П Р О М А Ш У

Маша.

Костя сидит обратно на табуретку. Закуривает — руки дрожат, спичка ломается, вторая, третья загорается. Маша. Откуда, черт возьми, галлюцины про Машу? Не могут они знать. Галлюцины — это мозг, одурманенный недосыпом, показывает ерунду: точки, тени, тараканов. Имён не знают галлюцины.

Маша — это было семь лет назад. Ему было шестнадцать, ей четырнадцать, гулялись по стройке у переезда. Маша поскользнулась. На третьем этаже. Упала на бетон — нога так завёрнута, что глазом не взглянешь. Скорая, первая операция, потом вторая. Хромает теперь. Всю жизнь будет хромать. Костя её не толкал — она сама, поскользнулась сама. Точно. Сама.

Хотя была секунда. Нет, полсекунды. Она качнулась, и он мог схватить её. Мог. Но не схватил. Не потому что не хотел — просто тело не сдвинулось. Как во сне: хочешь бежать, а ноги из ваты.

Это не рассказал никому. Ни маме, ни следователю (был следователь, приходил, расспрашивал), ни Жеке, ни единой живой душе на планете. Сидело это глубоко, как щепка в пятке; привык. Научился не вспоминать. Работало — тем более когда не спишь трое суток, головы не остаётся, только белый гудящий шум и дрожь.

А теперь мухи.

Новая надпись. На стене.

Т Ы Н Е С Х В А Т И Л

Встал. Резко, быстро — табуретка упала с грохотом. Подошёл к дивану, потряс Жеку за плечо.

— Жек. Жека, блять, просыпайся. Мне паршиво. Жек.

Плечо было холодным. Или не холодным. Просто не было ничего. Костя убрал руку, посмотрел на пальцы. На Жеку. Потом нащупал шею, там, где должен быть пульс.

Нет.

Кожа комнатной температуры. Не тёплая, не холодная. Ничья. Как стол. Как стена. Как линолеум, по которому ходишь.

Не спит.

Костя отходит от дивана. Спиной к стене — к той самой, где мухи. Чувствует их за спиной: лёгкое покалывание, как статическое электричество, крошечные стеклянные лапки перебирают по обоям в сантиметре от кожи.

— Когда, — говорит. Голос не дрожит. Руки дрожат, а голос ровный, и от этого несовпадения становится ещё мерзче. — Когда он умер?

Оборачивается.

В Ч Е Р А

Вчера. Костя курил рядом, предлагал чай. Что-то рассказывал про знакомого, или не рассказывал — память сбилась в клочья. Вчера. Жека молчал, и Костя подумал — спит. Просто спит. А Жека ничего не делал. Жека вообще перестал что-либо делать.

Мухи. Прозрачные. Видит их только Костя. Знают про Машу. Знают, что Жека мёртв — раньше, чем сам Костя понял. Знают то, что он не знает. Это неправильно. Галлюцины так не работают. Они берут материал из головы, а эти штуки приносят информацию откуда-то со стороны. Или из какого-то уголка внутри, куда Костя сам заглянуть не способен.

Мухи поднимаются на потолок. Сотни штук. Тысячи, может. Воздух гудит, тонко, почти неслышно, как перед грозой, но грозы нет; за окном март, тихий, холодный, ему всё равно.

Новая надпись. На потолке. Буквы крупные, с ладонь.

М Ы В С Е Г Д А Б Ы Л И З Д Е С Ь

— Кто вы? — Костя жмётся к холодильнику. Хочет к двери, но мухи облепили ручку — плотный блеск, дрожащий. Трогать себя не может заставить. — Кто вы, блять?

Мухи не ответили. Вместо ответа начали стягиваться к центру потолка — как вода в воронку; скучивались, сгущались. Форма. Они принимали форму. Не людей — нет. Что-то другое. Что-то, для чего нет слов, потому что слова нет, потому что это не должно существовать; мозг отказывается обрабатывать силуэт, буксует, как колесо в грязи.

Повернулась. Если у неё есть перёд — повернулась передом. Костя это не увидел, нечего было видеть, но ощутил. Под рёбрами дёрнулось, как рыба на крючке. Скулы свело. Зубы острой болью.

Микроволновка пискнула. На дисплее: 01:02.

Время пошло.

Форма начала двигаться — медленное, тягучее, как мёд, стекающий по стеклу. Скользит вниз по стене, и где её нет, обои темнеют, вздуваются пузырями. Это может быть галлюк — Костя уже не различает — но запах настоящий: горелая бумага, плавленый клей, что-то химическое, мерзкое.

Открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Это не галлюк, — сказал. Потому что галлюки не пахнут. Не переключают цифры на микроволновке. Не знают то, что ты никогда никому не рассказал.

Форма зависла в полуметре от пола, между диваном и столом. Мухи внутри неё шевелятся — Костя видит сквозь неё стену, как сквозь мутное стекло. Потом — буквы. Последние. Каждая медленная, тяжёлая.

Т Ы П Р О С Т О Н А К О Н Е Ц

Пауза. Мухи замерли. Абсолютная тишина. Холодильник перестал гудеть. Кран в кухне. Ветер за окном —

У В И Д Е Л

Костя закричал.

***

Утром пришла Лиза — девушка Жеки. У неё был ключ, запасной, на брелоке с пластмассовым сердечком. Нашла его на диване. Холодного. Мёртвого уже больше суток. Костю нашла в углу кухни, под столом, скорчившегося. Живого. Не кричит, не движется. В потолок смотрит, глаза широко открыты.

Улыбается.

Скорая забрала обоих — одного в морг, другого в психиатрию. Костя не разговаривает. Врачи пишут: острый психоз, стимуляторы, трое суток без сна. Стандартная история. Бывает. Бывает и ещё как.

Через две недели Костя заговорил. Первое, что сказал медсестре:

— Выключите свет. Они не любят свет. Когда свет горит, они прячутся. Мне не видно, где они находятся.

Медсестра вышла. В коридоре сказала врачу, что пациент контактирует, это, наверно, хорошо.

Врач кивнул.

Никто не заметил, как по потолку палаты — в углу, где перегорела лампочка, — ползёт прозрачная точка.

Маленькая. Стеклянная. Почти невидимая.

Потом вторая.

Первые три ночи Артём просто списал на стресс — что ж поделаешь. Конференция, доклад там какой-то, потом этот весь скандал с заведующим, одно за другим. Ну да, организм устанет — и уснёт. Обязательно уснёт.

На пятую ночь выпил золпидем. Таблетка в желудке растворилась, только вот сна — никакого. Артём на спине, слушает гудение в трубах (вода там ли поёт, ли что), считает трещины на потолке. Семнадцать. Потом восемнадцать. Потом уже вообще не понял, правильно ли считал.

На девятую ночь всплыла бабушка. Умерла она, когда ему было, наверное, лет двенадцать. Смерть странная — вот так: три месяца не спала, просто не спала, потом раз и в кому. И всё, не выходила больше. Врачи говорили что-то там про нейродегенерацию. Отец тогда напился и матери сказал: «Это у нас в роду. По крови это». Мать рыдала. Артём из-за двери подслушал, потом забыл. Вспомнил вот сейчас. Вспомнил совсем не вовремя.

Фатальная семейная бессонница. Артём из учебников знал по буквам: ген PRNP, мутация на 178, аминокислота там какая-то заменяется на какую-то. Таламус губчатый становится, да. Сон уходит навеки. От семи месяцев до тридцати шести живут — может, быстрее, может, дольше, кто считал. Лечения? Никакого.

На двенадцатую ночь генетический тест. Результаты обещали через неделю. Но Артём уже знал — чувствовал, как менялось что-то внутри черепа, не боль даже, нет. Скорее отсутствие. Будто кто-то аккуратно детали вынимал из механизма, и шестерёнки ещё крутились, да, но с каждым оборотом медленнее, всё медленнее.

На шестнадцатую ночь пот. Просыпается — нет, не просыпается, Артём ведь не спал — обнаруживает себя в мокрой постели. Тридцать восемь и два по термометру. Зрачки в зеркале булавочные, хотя в ванной одна тусклая лампочка горела.

Позвонил Максиму Ильичу. Старый нейрофизиолог, коллега. Выслушал и молчал потом — долго молчал.

— Приходи. Полисомнографию сделаем.

Полисомнография показала ноль. Никакой фазы сна за восемь часов записи. Артём с электродами на голове смотрит в потолок. Аппарат рисует ровные линии — одно только бодрствование. Максим Ильич снял очки, протёр их. Надел. Потом снял снова.

— Такого не бывает.
— Бывает, — ответил Артём. — Вы ж знаете.

На двадцатую ночь мир начал плыть. Не метафора — буквально. Стены качаются, как палуба. Артём за косяки хватается и понимает: галлюцинации. Таламус повреждён уже настолько, что мозг сам достраивает реальность, без входящих сигналов, просто придумывает.

Дневник вёл. Почерк портился с каждым днём.

День 22: видел бабушку в коридоре. Стояла у стены и смотрела. Лицо как при жизни, только глаза закрыты. Я моргнул — исчезла.

День 24: кот соседки сидит на подоконнике. Смотрит в окно. Я уверен, что сосед переехал год назад. У него кота никогда не было.

День 25: глотаю не нормально. Вода попадает не туда. Кашлял полчаса.

День 27: кто-то дышит в углу спальни. Тяжело, с присвистом. Проверил — никого. Дыхание не прекратилось.

День 29: получил результаты теста. Мутация D178N на аллели 129M. Подтверждённая. Фатальная семейная бессонница.

Артём сложил бумагу, убрал в ящик стола. Удивления не было. Было только это дыхание из угла, которое теперь не прекращается даже днём.

На тридцатую ночь квартира перестала быть квартирой. Иногда коридор — длинный, бесконечный, без дверей. Иногда кухня, но не его, потолки слишком высокие. Кран капает чёрной водой. Артём набирает в стакан, подносит к губам, и потом уже стоит посреди комнаты с пустыми руками.

На тридцать вторую ночь существо вышло из угла. Не видел его, но чувствовал — матрас продавливается рядом. Чужое тепло подходит к боку. Дыхание касается шеи.

— Ты не настоящее, — сказал Артём в темноту. Голос был хриплый, чужой.

Дыхание участилось. Словно в ответ.

На тридцать четвёртую ночь Артём попытался закрыть глаза. Не ради сна — знал, что сна больше не будет никогда. Просто хотел перестать видеть. Но веки не закрывались. Мышцы не подчинялись. Лежал с открытыми глазами и смотрел, как по потолку медленно расползается пятно — влажное, тёмное, пульсирующее.

Пятно имело форму лица. Бабушкиного лица.

На тридцать шестую ночь дневник обрывается. Последняя запись сделана не почерком Артёма — буквы крупные, детские, неровные. Одна строчка:

«Мы не спим. Мы никогда не спали. Мы ждали, пока ты перестанешь».

Артёма нашёл участковый через три дня. Сидит в кресле с открытыми глазами. На лице — абсолютный, сконцентрированный ужас. Вскрытие показало обширное губчатое перерождение таламуса. Стандартная картина для прионного заболевания.

Но был один момент, который патологоанатом не включил в отчёт, потому что не знал, как его сформулировать. На внутренней стороне век Артёма — на обоих — были царапины. Как будто кто-то пытался закрыть их изнутри.

Мишка складывал сосульки в пакет. Обычный — из «Пятёрочки», с ручками. Обламывал под козырьком подъезда, двумя пальчиками, аккуратно; потом нёс это добро домой. В морозилку. Туда же, где лежали пельмени и брокколь замороженная, которую совсем не ели — ни он, ни Тамара, ни даже Мишка.

— Пап, смотри какая.

Посмотрел. Сосулька — длинная, у основания мутная, к концу светлеет. Обычная.

— Ага, — сказал Серёга. Не до сосулек ему было. Совсем не до них.

Четвёртый день. Считал от понедельника, от трёх ночи, когда допил последнюю бутылку «Журавлей». На кухонном полу сидел. Линолеум был холодный — это запомнил. Руки дрожали тогда. Дрожат и сейчас, мелко, как стиральная машинка на отжиме. Почему-то это казалось смешным и одновременно совсем не смешным.

Тамара могла бы забрать Мишку. Конечно, могла. Но она в Краснодаре, у матери, и Серёга сказал ей «всё нормально» — и она поверила, потому что верить было удобнее, чем не верить. Одиннадцать лет с алкоголиком учат верить в «нормально». Иначе совсем свихнёшься.

Ночью не спал. Вообще никак.

Лежал в темноте. Что-то капало.

Кран? Проверил оба. На кухне, в ванной — оба закрыты. Вернулся в комнату. Капает. Кап. Кап. С интервалом — семь, восемь секунд. Иногда двенадцать. Иногда три подряд, словно спешит куда-то.

На кухню прошёл. Свет включил — жёлтая лампочка, двадцать ватт; Тамара её ненавидела, звездил ей в глаза, а он так и не менял. Морозилку открыл.

Пакет промок.

Мишкины сосульки подтаяли. Хотя морозилка-то работала — потрогал стенку, пальцы прилипли чуть-чуть. Холодно. Минус восемнадцать. Но сосульки потекли; на дне пакета — лужица. Странного, блин, цвета.

Вода была прозрачная.

Звучит идиотски, он понимал. Вода — она и есть прозрачная, что ещё-то. Но эта была прозрачная иначе. Через неё видно больше, чем в пакете должно быть. Дно пакета казалось глубже, чем пакет. Вообще глубже.

Закрыл морозилку.

— Белочка, — сказал вслух, почти засмеялся. — Привет, белочка.

Четвёртый день. Врач в поликлинике говорил — на третий-пятый день всё самое паршивое. «Могут быть видения, Сергей Николаевич. Зрительные, звуковые. Тактильные — редко, но случается. Если вы что-то видели — это не реальность. Запомните.» Серёга запомнил. Правда, сейчас это помнить не хотелось.

За окном — двор. Январь кончается, грязный снег, детская площадка, горка с ржавчиной. Мишка на ней катается, хотя Серёга просит — можно порезаться. Мишке плевать; шесть лет, и плевать.

Кап.

Посмотрел на морозилку. Закрыта. Но капает — из-под уплотнителя, по дверце вниз, на пол. Капля. Ещё. На белом фоне почти не видны.

Подошёл, потрогал каплю.

Палец замёрз. Сразу, до боли — как будто в жидкий азот сунул. Отдёрнул ладонь; указательный побелел, чувствительность пропала. Сунул в рот — тёплое, солёное, больно.

Тактильные галлюцинации. Бывают. Врач предупреждал.

Вытер пол тряпкой, осторожно, не голой кожей прикасался, тряпку в ведро бросил. Лёг рядом с Мишкой. Мишка спал, рука за голова, рот приоткрыт, сопит тихо. От него пахло шампунем и улицей — холодом.

Закрыл глаза.

Кап. Кап.

Считал капли. На двадцать третьей уснул. Или провалился куда-то, что сном не было похоже. Темнота, но не тёмная — пустая. Экран выключенного телевизора. И звук в этой пустоте — не слово, не фраза. Что-то, почти знакомое.

Проснулся. Забыл.

* * *

Пятый день.

Мишку в садик довёл. Руки в карманах, чтобы воспитательница не заметила тремор. Вернулся на кухню. Кофе. Телефон. Новости — глаза скользили по буквам, плыли, как мальки в мутной воде. Нормально. Для пятого дня нормально.

Морозилка гудела, как всегда.

Открыл.

Сосулек стало больше.

Пятнадцать штук. Вчера было семь, может, восемь — не считал. Но видел, что больше. Новые были другие: тоньше, длиннее, и прозрачные — той самой прозрачностью, от которой что-то дёргалось в груди, как рыба на крючке.

Мишка их с утра донёс? Нет. Мишка ел кашу, одевался, вышли. Никаких пакетов. В подъезде сосулек нет — там тепло, всё тает.

Значит, видится.

Закрыл. Открыл. Пятнадцать. Закрыл. Открыл. Пятнадцать.

— Ладно, — сказал Серёга. — Пятнадцать. Окей.

Кофе вылил. Руки тряслись, часть разлил на стол, на штаны. Телевизор включил. Работал, потом перестал, потом снова работал, но звук отставал, и ведущая открывала рот, как рыба. Опять рыба. Переключил. Документалка. Голос про спутник Юпитера — Европу. Подо льдом океан. В океане, может, жизнь. Лёд километры в толщину. И такой прозрачный местами, что прямо невозможно...

Выключил.

Включил.

«Температура — минус сто шестьдесят. Ледяные образования...»

Выключил.

Тишина.

Кап. Кап. Кап.

Морозилка. По дверце текло. Медленно, капля за каплей, и каждая упавшая не разбивалась, а расплывалась кругом, аккуратно. Подставил ладонь — целиком, не палец, так безопаснее, — и сразу понял, что думает, как псих.

Упала капля.

Холод. Не ожог — просто холод, глубокий. И на одну секунду он увидел. Сквозь каплю, как линза. Далёкое, синее, исчерченное трещинами. Горизонт, которого в капле быть не может. Ледяной, плоский, чужой.

Стряхнул каплю. Вытер штаны.

Сел на пол.

На кухне пахло линолеумом и ещё чем-то — не озоном. Холодным. Не зимним холодом — другим. Пустым.

Телефон достал. Набрал Тамару. Гудки. Гудки. Голосовая почта.

— Том, — сказал. Голос чужой, хриплый. — Том, перезвони. Мне... нехорошо. Просто перезвони.

Телефон на пол положил. На морозилку посмотрел.

Дверца чуть приоткрыта. Щель в палец ширины. Оттуда тянет холодом и этим запахом — пустым.

Он её не открывал. Точно не открывал. Всегда закрывает — Тамара приучила, и в мышцах осталось, щёлк, автоматом.

Встал. Подошёл. Заглянул в щель.

Внутри синее.

Не свет. У морозилки нет подсветки. Синее — как в капле. Далёкое. Ледяная плоскость, уходящая в горизонт, и небо чёрное, без звёзд, и гигантский полосатый шар у края; чужое солнце, или планета, или что-то без названия.

Захлопнул морозилку. Спиной к ней прижался. Сердце колотилось; в ушах гудело.

— Белочка, — сказал. — Узнал.

Голос дрожал. Засмеялся — коротко, хрипло, некрасиво. И вот тут же из морозилки постучали.

Тихо. Костяшками. Тук-тук-тук.

Не может быть.

Тук-тук.

Отскочил. У противоположной стены встал. Два метра. Маленькая хрущёвка. Жёлтый свет.

Тук.

Тук-тук-тук-тук — быстро, нетерпеливо.

И голос. Из морозилки. Или изнутри. Уже не разобрать. Тихий, с присвистом, как сквозняк, но внятный. Слишком внятный.

«Серёга.»

Не ответил.

«Открой.»

— Нет.

«Холодно, мужик. Серьёзно. Открой.»

Витька? Витька Сомов, сосед с пятого. С которым в гараже пили. Пока Витька в больницу не попал, а потом на кладбище. Цирроз. Тихо, быстро — как Витька и жил.

— Витя? — прошептал.

Тишина.

«Не Витя,» — голос сказал мягко. — «Но если тебе легче — будет Витя.»

По стене сполз на пол.

«Мишка сосульки принёс — молодец. Правильные. С нашей стороны. Через них — можно. Как мост. Как дырка. Он нашёл, а дети находят, они всегда находят, у них глаза не зашорены.»

— Какой стороны, — голос Серёги был плоский.

«Это не та планета, Серёга,» — произнёс голос, почти ласково. — «Давно уже не та.»

Кап.

Капля на линолеум. Потом ещё. Серёга сидел, смотрел, как из-под дверцы ползёт лужа — невозможно прозрачная, — и в ней, как в линзе: синий лёд, чёрное небо, полосатый шар.

Лужа ползла к нему.

В коридоре щёлкнул замок.

Мишка — «Пап, нас раньше забрали!» — топот, шуршание куртки, воспитательница в дверях — «Сергей Николаевич, мы звонили...»

Серёга моргнул.

Кухня. Линолеум сухой. Морозилка закрыта. Плотно. Никаких капель, никаких луж. Жёлтый свет.

Мишка обнял за коленку.

— Пап, я ещё сосулек принёс! Большие! С горки — я еле доломал!

В руке пакет. Прозрачный, не из «Пятёрочки». В нём три сосульки. Длинные, тонкие, прозрачные. Той самой прозрачностью.

— В морозилку их?

Серёга посмотрел на сына. На пакет. На морозилку.

— Мишка. Где ты их взял?

— На площадке. С горки висели.

— С горки.

— Только они не ледяные. Ну, ледяные, но... — Пакет протянул. — Потрогай. Они тёплые.

Серёга протянул руку. Коснулся.

Тёплая. Ледяная, но тёплая. Как кожа. Как живая.

В морозилке что-то тихо стукнуло. На грани слышимости.

Тук.

Мишка улыбнулся.

— Они стучат, когда новые приносишь. Ты не знал?