Лента контента

Максимилиан и Валентина стояли на краю утеса, обнявшись, покуда белый парус не растаял в той золотой дымке, где море сходится с небом. Письмо графа дрожало в руке Морреля — не от ветра, ветра не было; дрожала сама рука, не смея выпустить последние слова того, кто вернул ему все.

— Ждать и надеяться, — повторила Валентина шепотом, будто пробуя слова на вкус. — Он ушел, Максимилиан. Совсем ушел.

А далеко, за краем видимого, легкое судно резало гладкую воду, и на корме, у самого флага, стояла женщина в белом, и глаза ее были устремлены не вперед, а назад — туда, где оставалась могила прошлого.

Гайде молчала.

Она научилась молчанию у того, кто десять лет молчал в камере замка Иф; и молчание ее было не пустым, а полным — как бывает полон сосуд, налитый до самых краев, так что и капли не добавишь, не пролив.

— О чем ты думаешь? — спросил граф.

Он стоял рядом, и морской ветер шевелил его волосы, в которых — впервые за многие годы — не было ни расчета, ни плана, ни следующего хода. Странное чувство. Человек, всю жизнь строивший здание мести камень за камнем, вдруг обнаружил, что здание достроено, что мстить больше некому, наказывать — некого, и что впереди у него — пустота, огромная и синяя, как это самое море.

Свобода. Оказывается, к ней тоже надо привыкнуть.

— Я думаю о том, — тихо ответила Гайде, не оборачиваясь, — что ты подарил Моррелю надежду, а себе оставил только память. Это несправедливый обмен, мой господин.

Граф усмехнулся — и в усмешке этой было что-то от прежнего Эдмона Дантеса, того мальчишки-моряка, что когда-то, в другой жизни, взбегал по этому самому трапу, насвистывая, влюбленный, доверчивый, глупый и счастливый.

— Не называй меня господином, — сказал он. — Господ больше нет. Есть Эдмон и есть Гайде. Все остальное я сложил на дно вместе с сокровищами острова, которых мне уже не нужно.

Море качнуло корму.

— А знаешь ли ты, — продолжал он, и голос его вдруг сделался глух, — что страшнее тюрьмы? Не думал я, что скажу это, но — знаю теперь. Страшнее тюрьмы — день, когда ты выходишь на волю и обнаруживаешь, что ненависть, которая держала тебя в живых четырнадцать лет, ушла. Ушла — и унесла с собой половину души. Кто ненавидел так, как я, тот выучился ненавидеть лучше, чем любить. Мне придется учиться заново. В мои-то годы.

Гайде повернулась.

И положила свою маленькую смуглую руку ему на грудь — туда, где под тонкой тканью билось сердце, отвыкшее биться просто так, без цели.

— Тогда я буду твоей учительницей, — сказала она. — Ты учил меня жизни, а я научу тебя тому, чего не знает никакая наука мести: как просыпаться поутру не для того, чтобы кого-то погубить, а просто потому, что взошло солнце и оно теплое.

Парус наполнился ветром.

Вдали, на утесе Монте-Кристо, две крохотные фигурки все еще стояли неподвижно — Максимилиан и Валентина, — и граф, приложив к глазу подзорную трубу, глядел на них, как глядят на далекий, уже почти догоревший фейерверк.

— Они будут счастливы, — сказал он. — Это единственное, в чем я теперь уверен твердо. Все мое золото, весь этот вздор из сундуков аббата Фариа — все стоило ровно столько, сколько стоят вот эти двое на утесе. И ни франком больше.

— А ты? — спросила Гайде.

Он опустил трубу. Долго молчал. Смотрел, как за кормой смыкается вода, не оставляя следа, — точь-в-точь как смыкается время над всеми обидами, всеми расплатами, всеми торжествами человеческими.

— А я, — проговорил он наконец, — я буду делать то, что завещал этим детям. Ждать. И надеяться. Ибо в этих двух словах, дитя мое, вся мудрость, какую я вынес из четырнадцати лет камня и семи лет золота. Не мстить научился я в конце концов, а ждать. Мстить умеет всякий обиженный пес. А вот ждать, не грызя своей цепи, — этому учатся немногие.

Солнце садилось.

Оно легло на воду широкой пылающей дорогой, и судно шло по этой дороге прямо в огонь, будто и впрямь собиралось причалить к тому берегу, откуда не возвращаются. Но берега не было — было только море, и небо, и двое на палубе, и белый флаг, и ветер.

— Куда мы плывем, Эдмон? — спросила Гайде, и в первый раз за все плавание в голосе ее послышалась не покорность, а любопытство — живое, детское, нетерпеливое.

Граф улыбнулся.

— Не знаю, — ответил он просто. — И, представь себе, впервые в жизни это меня радует.

Ветер крепчал. Земля скрылась за кормой. И тот, кого весь Париж знал под именем графа Монте-Кристо, а замок Иф — под номером камеры, стоял на носу легкого судна, обняв юную гречанку, и глядел вперед, в темнеющую синеву, где не было расписано ни одного его будущего дня, — и это была самая настоящая, самая полная свобода, какую он знал.

Ждать. И надеяться.