Лента контента

Сегодня — 204 года как не стало человека, чьё имя постоянно путают с чудовищем, которого он не создавал. Перси Биши Шелли утонул в Тирренском море 8 июля 1822 года, и с тех пор случилось странное: половина интернета уверена, что «Франкенштейна» написал именно он. Спойлер — нет. Роман написала его жена, Мэри Шелли. Но без Перси книги, возможно, просто не было бы.

Разберёмся по порядку.

Начнём с того, каким Шелли был при жизни — и был он, мягко говоря, невыносим для викторианской Англии. Из Оксфорда его выгнали на первом курсе за памфлет «Необходимость атеизма», написанный то ли из убеждения, то ли назло профессорам; он женился в девятнадцать, потом бросил жену ради шестнадцатилетней Мэри Годвин, дочери философа-анархиста и первой феминистки Мэри Уолстонкрафт, и умудрился при этом остаться в истории не скандалистом, а одним из величайших поэтов романтизма. Такое бывает редко.

Лето 1816-го, вилла Диодати на Женевском озере, дождь льёт не переставая — компания собралась у Байрона от скуки, и Байрон предлагает игру: пусть каждый напишет историю про призраков. Шелли пишет что-то среднее и забывается. Мэри мучается бессонницей три ночи подряд — и рождает «Франкенштейна». Вот только редактировал рукопись, писал предисловие от лица автора и буквально пробивал издание именно Перси. Без него роман вполне мог остаться черновиком в ящике стола.

Обидно ли это для Мэри? Ни капли — роман целиком её, включая идею о том, что чудовище страшнее не клыками, а одиночеством. А вот для репутации Перси — обидно вдвойне: настоящие его тексты знают куда хуже.

Возьмём «Озимандию» — четырнадцать строк, которые он написал на спор с приятелем в 1817 году и которые пережили две мировые войны, крушение империй и вообще всё. «Взгляните на мои деянья, властелины, и в отчаянье замрите» — эту фразу высекли на постаменте статуи фараона, чьё лицо в песках давно стёрлось. В 2013-м финал сериала «Во все тяжкие» назвали именно «Ozymandias» — сценаристы прямым текстом сказали: это про Уолтера Уайта и про любую империю, что рушится в момент триумфа. Двести с лишним лет — а текст всё ещё бьёт под дых.

«Освобождённый Прометей» — вещь куда амбициознее и, чего уж там, куда скучнее для случайного читателя: четыре акта лирической драмы о том, как титан свергает тиранию через отказ от ненависти, а не через насилие. Маркс эту поэму любил цитировать. Ганди, по легенде, тоже. Идея о том, что революция начинается не с топора, а с отказа быть жертвой — штука, которая через два века снова звучит уместно, хоть проверяй по заголовкам новостей.

А умер он нелепо и совсем не по-геройски. Его лодка «Дон Жуан» перевернулась в шторм в Ливорнском заливе — плавать он толком не умел и учиться не собирался, считал это скучным занятием. Тело нашли через десять дней; в кармане сюртука — томик Китса, зачитанный до дыр.

Дальше — совсем странная история.

Итальянский карантинный закон требовал сжечь тело прямо на берегу — и его сожгли, на глазах у Байрона и писателя Эдварда Трелони, при свидетелях, совершенно языческим образом. Сердце в костре не сгорело — предположительно из-за старого туберкулёза, обызвествившего ткань. Трелони выхватил его из пепла голыми руками, обжёгшись; Мэри Шелли хранила этот кусок плоти, завёрнутый в шёлк со страницей «Адонаиса», до конца своей жизни — сначала в ящике стола, потом в книге. Нашли его уже после её смерти.

Так вот, к чему всё это. Через 204 года после того как человек утонул по собственной невнимательности, его политические идеи — вегетарианство, отказ от брака как формы собственности, атеизм, прямая демократия — читается не как курьёзы века, а почти как повестка дня. Он писал памфлеты в защиту ирландцев, требовал отмены рабства, публично высмеивал монархию — и делал это в стране, где за меньшее сажали.

Так что в следующий раз, когда кто-то радостно скажет «О, Шелли — это который Франкенштейна написал», можно спокойно поправить: нет, тот, кто заставил Мэри поверить, что она способна написать нечто более страшное, чем любой призрак с виллы Диодати. И, честно говоря, это куда более впечатляющее наследие, чем один удачно проданный роман про чудовище.

204 года назад Средиземное море забрало поэта, который толком не умел плавать. Ирония в духе его собственных стихов — где всё рушится, тонет, рассыпается в прах. Только на этот раз без метафор. Просто шторм. Лодка с претенциозным именем «Дон Жуан». И Перси Биши Шелли на борту, который зачем-то решил, что грести против непогоды — отличная идея для тридцатилетнего мужчины с хроническими проблемами со здоровьем.

Начнём с неудобного факта, ради которого, собственно, и затевалась эта статья: «Франкенштейна» написал не Шелли. Написала его жена, Мэри — восемнадцатилетняя девчонка, которая в 1818 году выпустила книгу анонимно, потому что издательский мир того времени не очень-то жаловал женщин с идеями о сшитых из трупов монстрах. Предисловие к роману написал муж. И вот тут понеслось: критики, включая небезызвестного Вальтера Скотта, дружно решили, что автор — конечно же, Перси. Ну а кто ещё, не жена же.

Лето 1816-го, вилла Диодати на берегу Женевского озера. На дворе — извержение вулкана Тамбора где-то в Индонезии, из-за которого по всей Европе стоит промозглый, беспросветный, совершенно не летний год. Байрон, Шелли, Мэри, её сводная сестра Клэр Клермонт и врач Полидори заперты в четырёх стенах дождём. От скуки Байрон предлагает: а давайте каждый напишет по страшной истории. Полидори тогда сочинил «Вампира» — прообраз всей будущей готической вампирской литературы, если что. А Мэри — того самого монстра. Шелли в этом состязании, честно говоря, продул. Но легенда почему-то прилипла именно к нему.

Дальше — «Озимандия», 1818 год. Сонет, который сегодня цитируют чаще, чем читают целиком. История простая: приятели поспорили, кто напишет лучший стих про величие, обречённое на забвение — поводом послужила новость о гигантском обломке статуи Рамзеса Второго, который вот-вот привезут в Британский музей. Итог — четырнадцать строк о разрушенной статуе фараона посреди пустыни с высокомерной надписью на постаменте: «Я — царь царей, взгляните на мои деяния и придите в отчаяние». Вокруг — только песок. Ни дворца, ни армии, ни намёка на то самое величие. Есть в этом что-то злорадное, правда?

Кстати. Сериал «Во все тяжкие» назвал этим именем один из лучших своих эпизодов — не просто так, а потому что сюжет один в один: империя рушится, деяния оборачиваются пеплом. Двести лет прошло, а метафора работает без сбоев.

«Прометей освобождённый» — вещь посложнее, четырёхактная лирическая драма 1820 года. У Эсхила в оригинале Прометей в итоге мирится с Зевсом. Шелли эту концовку выбросил целиком. Его Прометей не мирится ни с кем. Он остаётся непокорным до конца, а тиран Юпитер низвергается — не через компромисс, а через тотальное поражение. Это не просто литературный ремейк. Это манифест человека, который на полном серьёзе верил в возможность революции без крови, через силу мысли и любви. Наивно? Пожалуй. Но именно за эту наивность его потом полюбят анархисты и — вот сюрприз — сам Карл Маркс, назвавший Шелли настоящим революционером, в отличие от позёра Байрона.

А теперь про репутацию, которую сам Шелли себе создавал старательно и упорно. Из Оксфорда его выгнали на первом курсе — за памфлет «Необходимость атеизма», который он разослал, между прочим, всем епископам Англии. Прямой почтой. Женился на шестнадцатилетней Харриет Уэстбрук, а через три года бросил её беременной ради Мэри Годвин, дочери философа-анархиста. Уехал с ней в Европу, прихватив заодно и Клэр Клермонт — троистый союз, который современникам казался скандалом покруче любого романа. Харриет утопилась в Темзе. Общество Шелли не простило никогда.

Смерть его вышла под стать репутации — нелепой и театральной одновременно. Восьмого июля 1822-го, недалеко от Ливорно, лодку накрыл внезапный шторм. Тело нашли через десять дней, выброшенным на берег, уже почти неузнаваемым. По карантинным законам итальянского побережья хоронить его сразу не разрешили — только сжечь на пляже. Церемонию организовал Байрон вместе с писателем Трелони. И вот тут легенда, в которую хочется верить, даже зная, что она, скорее всего, приукрашена: сердце Шелли якобы не сгорело в огне. Трелони выхватил его из костра, отдал Мэри, а та хранила его до конца жизни, завёрнутым в страницу его же собственной поэмы. Нашли эту реликвию в её столе уже после смерти.

Вот и вся ирония. Человек, который писал про освобождение, про низвержение тиранов, про справедливость, добытую не через насилие, а через силу духа, — при жизни считался изгоем, безбожником, беглецом от собственных жён. Признание пришло, разумеется, посмертно. Как обычно и бывает.

Двести четыре года спустя мы всё ещё путаем его с женой, цитируем его строчки в сериалах про наркобаронов и удивляемся, насколько современно звучит текст двухвековой давности про власть, которая неизбежно рассыпается в песок. Может, в этом и есть настоящее бессмертие — не в том, чтобы тебя помнили правильно, а в том, чтобы тебя вообще продолжали помнить. Хоть бы даже и путая имена.

204 года назад, 8 июля 1822 года, в Тирренском море утонула маленькая парусная лодка с почти издевательски романтичным названием «Дон Жуан». На борту был двадцатидевятилетний мужчина, за плечами которого — исключение из Оксфорда, три жены (ну, официально одна, но не будем занудствовать), одна утопленница-жена номер один и репутация главного скандалиста английской поэзии. Звали его Перси Биши Шелли. И да, прежде чем вы откроете вкладку с «Франкенштейном» — он его не писал. Спокойно, сейчас разберёмся.

Начнём с Оксфорда, потому что там всё и посыпалось. Шелли поступил туда в 1810-м, а уже в 1811-м его выгнали — за анонимный памфлет «Необходимость атеизма». Восемнадцатилетний студент решил, что колледжу нужна философская дискуссия о существовании бога. Колледж решил иначе. Отец от него практически отрёкся, наследства лишил (частично), денег не давал годами. Юноша ответил единственным доступным ему способом — сбежал с шестнадцатилетней Харриет Уэстбрук и продолжил писать всё более радикальные вещи. Про свободную любовь. Про вегетарианство. Про то, что монархия — это, мягко говоря, недоразумение.

Потом было лето 1816-го. То самое.

Вилла Диодати на Женевском озере, компания сомнительной репутации: лорд Байрон (уже тогда знаменитость и уже тогда скандал), доктор Полидори, Шелли — и Мэри Годвин, ещё не Шелли, но уже беременная от него во второй раз. Год выдался ледяной — где-то на другом конце света рвануло Тамбора, и весь Северный полюс климата сдвинулся на пару делений. Дождь. Постоянный, беспросветный дождь за окном виллы. От скуки Байрон предложил каждому написать историю про призраков. Полидори накатал «Вампира» — и, кстати, тем самым изобрёл целый жанр вампирской литературы, который потом собрёт Стокер и не поперхнётся. А Мэри, восемнадцатилетняя Мэри, придумала Франкенштейна.

Вот здесь и рождается путаница, которая живёт двести с лишним лет. Персона Шелли настолько заслонила собой всё вокруг — да и роман вышел анонимно, с предисловием, написанным мужем, — что читатели десятилетиями были уверены: автор явно он. Мужчина же. Серьёзный поэт. Ну не девчонка же это написала. Первое издание 1818 года так и стоит без имени автора на обложке. Мэри указали только во втором издании, 1823-го, уже после смерти Перси. Абсурд ситуации в том, что именно он, убеждённый феминист по меркам своей эпохи, всю жизнь настаивал на её таланте — а история всё равно записала книгу на его счёт. Ирония такая, что хоть смейся, хоть плачь.

Так при чём тут вообще Шелли, если не Франкенштейн?

При «Озимандии». Четырнадцать строк, написанные в 1818-м на спор с приятелем — кто лучше напишет сонет про разрушенную статую фараона в пустыне. Приятель, Хорас Смит, тоже написал, но его версию сегодня помнят разве что литературоведы для галочки. А строчку Шелли — «Смотрите, всяк могучий, на дела мои — и отчайтесь» — знает половина интернета, даже не подозревая, откуда она. Она всплывала в финале «Во все тяжкие». Она гуляет мемом каждый раз, когда рушится очередная империя, компания или политическая карьера. Обломки статуи в пустом песке — это, по сути, готовый твит про тщету власти, написанный за двести лет до Твиттера.

А ещё был «Прометей освобождённый» — драма 1820 года про титана, прикованного к скале за то, что подарил людям огонь. Только у Шелли Прометей не смиряется и не просит прощения у Зевса, как у Эсхила. Он держится до последнего и в итоге побеждает — тирания рушится сама, изнутри, потому что держится на страхе, а страх не вечен. Максимально прозрачная метафора, если вспомнить, что писал это человек, мечтавший о свержении британской монархии и всерьёз считавший себя политическим агитатором в стихах. Позже этими же идеями вдохновлялся Ганди — его знаменитая формула ненасильственного сопротивления опирается, среди прочего, на другой текст Шелли, «Маску анархии»: «Восстаньте, как львы после сна, несокрушимым множеством». Маркс, к слову, тоже был поклонником. Странная компания для утончённого романтика, но вот так вышло.

Умер он нелепо и слишком рано — не дожив месяц до тридцатилетия. Плыл на своей яхте вдоль побережья и попал в резкий шторм; тело нашло только через десять дней, штормом же выброшенное на берег. Опознали по одежде и томику Китса в кармане.

Дальше — сцена, которую невозможно придумать специально. Друзьям пришлось кремировать прямо на пляже — таковы были карантинные правила того времени для утопленников. Байрон стоял рядом и смотрел. Организатор церемонии, Эдвард Трелони, потом клялся, что сердце Шелли не сгорело в костре — осталось целым среди пепла. То ли легенда, то ли правда: считается, что виной тому был кальциноз от перенесённого туберкулёза. Мэри забрала эту реликвию и хранила её до конца своих дней — завёрнутой в страницы «Адонаиса», элегии, которую Шелли написал на смерть Китса. Похоронили сердце вместе с ней спустя почти тридцать лет.

Что с того, спросите вы. Умер поэт, дело житейское, романтики вообще редко доживали до седин.

А то, что каждый раз, когда вы видите мем про рухнувшую статую диктатора — это Шелли. Каждый раз, когда политик сравнивает протестующих со львами — это тоже, вольно или невольно, он. И каждый раз, когда кто-то на автомате говорит «Шелли написал Франкенштейна» — стоит вспомнить восемнадцатилетнюю Мэри на холодной вилле у озера, которой поверили меньше, чем её мужу, просто потому что так было удобнее.

Он умер слишком рано, чтобы состариться в консерватора, как это случилось с половиной поэтов его поколения. Остался бунтарём навсегда — просто потому, что не успел стать никем другим.