Почему Шелли до сих пор ошибочно называют автором «Франкенштейна»

204 года назад Средиземное море забрало поэта, который толком не умел плавать. Ирония в духе его собственных стихов — где всё рушится, тонет, рассыпается в прах. Только на этот раз без метафор. Просто шторм. Лодка с претенциозным именем «Дон Жуан». И Перси Биши Шелли на борту, который зачем-то решил, что грести против непогоды — отличная идея для тридцатилетнего мужчины с хроническими проблемами со здоровьем.

Начнём с неудобного факта, ради которого, собственно, и затевалась эта статья: «Франкенштейна» написал не Шелли. Написала его жена, Мэри — восемнадцатилетняя девчонка, которая в 1818 году выпустила книгу анонимно, потому что издательский мир того времени не очень-то жаловал женщин с идеями о сшитых из трупов монстрах. Предисловие к роману написал муж. И вот тут понеслось: критики, включая небезызвестного Вальтера Скотта, дружно решили, что автор — конечно же, Перси. Ну а кто ещё, не жена же.

Лето 1816-го, вилла Диодати на берегу Женевского озера. На дворе — извержение вулкана Тамбора где-то в Индонезии, из-за которого по всей Европе стоит промозглый, беспросветный, совершенно не летний год. Байрон, Шелли, Мэри, её сводная сестра Клэр Клермонт и врач Полидори заперты в четырёх стенах дождём. От скуки Байрон предлагает: а давайте каждый напишет по страшной истории. Полидори тогда сочинил «Вампира» — прообраз всей будущей готической вампирской литературы, если что. А Мэри — того самого монстра. Шелли в этом состязании, честно говоря, продул. Но легенда почему-то прилипла именно к нему.

Дальше — «Озимандия», 1818 год. Сонет, который сегодня цитируют чаще, чем читают целиком. История простая: приятели поспорили, кто напишет лучший стих про величие, обречённое на забвение — поводом послужила новость о гигантском обломке статуи Рамзеса Второго, который вот-вот привезут в Британский музей. Итог — четырнадцать строк о разрушенной статуе фараона посреди пустыни с высокомерной надписью на постаменте: «Я — царь царей, взгляните на мои деяния и придите в отчаяние». Вокруг — только песок. Ни дворца, ни армии, ни намёка на то самое величие. Есть в этом что-то злорадное, правда?

Кстати. Сериал «Во все тяжкие» назвал этим именем один из лучших своих эпизодов — не просто так, а потому что сюжет один в один: империя рушится, деяния оборачиваются пеплом. Двести лет прошло, а метафора работает без сбоев.

«Прометей освобождённый» — вещь посложнее, четырёхактная лирическая драма 1820 года. У Эсхила в оригинале Прометей в итоге мирится с Зевсом. Шелли эту концовку выбросил целиком. Его Прометей не мирится ни с кем. Он остаётся непокорным до конца, а тиран Юпитер низвергается — не через компромисс, а через тотальное поражение. Это не просто литературный ремейк. Это манифест человека, который на полном серьёзе верил в возможность революции без крови, через силу мысли и любви. Наивно? Пожалуй. Но именно за эту наивность его потом полюбят анархисты и — вот сюрприз — сам Карл Маркс, назвавший Шелли настоящим революционером, в отличие от позёра Байрона.

А теперь про репутацию, которую сам Шелли себе создавал старательно и упорно. Из Оксфорда его выгнали на первом курсе — за памфлет «Необходимость атеизма», который он разослал, между прочим, всем епископам Англии. Прямой почтой. Женился на шестнадцатилетней Харриет Уэстбрук, а через три года бросил её беременной ради Мэри Годвин, дочери философа-анархиста. Уехал с ней в Европу, прихватив заодно и Клэр Клермонт — троистый союз, который современникам казался скандалом покруче любого романа. Харриет утопилась в Темзе. Общество Шелли не простило никогда.

Смерть его вышла под стать репутации — нелепой и театральной одновременно. Восьмого июля 1822-го, недалеко от Ливорно, лодку накрыл внезапный шторм. Тело нашли через десять дней, выброшенным на берег, уже почти неузнаваемым. По карантинным законам итальянского побережья хоронить его сразу не разрешили — только сжечь на пляже. Церемонию организовал Байрон вместе с писателем Трелони. И вот тут легенда, в которую хочется верить, даже зная, что она, скорее всего, приукрашена: сердце Шелли якобы не сгорело в огне. Трелони выхватил его из костра, отдал Мэри, а та хранила его до конца жизни, завёрнутым в страницу его же собственной поэмы. Нашли эту реликвию в её столе уже после смерти.

Вот и вся ирония. Человек, который писал про освобождение, про низвержение тиранов, про справедливость, добытую не через насилие, а через силу духа, — при жизни считался изгоем, безбожником, беглецом от собственных жён. Признание пришло, разумеется, посмертно. Как обычно и бывает.

Двести четыре года спустя мы всё ещё путаем его с женой, цитируем его строчки в сериалах про наркобаронов и удивляемся, насколько современно звучит текст двухвековой давности про власть, которая неизбежно рассыпается в песок. Может, в этом и есть настоящее бессмертие — не в том, чтобы тебя помнили правильно, а в том, чтобы тебя вообще продолжали помнить. Хоть бы даже и путая имена.