Лента контента

Представьте: Чикаго, 1950-е. Грязный, шумный, невозможный город. Молодой еврей из семьи иммигрантов сидит за пишущей машинкой и думает: почему американская литература такая... правильная? Генри Джеймс — изящный, осторожный. Хемингуэй — суровый, немногословный. А вот про человека, у которого голова забита философией, долгами, тремя бывшими жёнами и экзистенциальным ужасом — никто не пишет.

Сол Беллоу решил это исправить. И написал. И ещё раз написал. И ещё — пока не получил Нобелевскую премию, три National Book Award и ненависть феминисток, постколониальных критиков и пары сотен обиженных бывших студентов одновременно. Сегодня ему исполнилось бы 111 лет. Нечётное число для весьма нечётного человека.

Родился он 10 июня 1915 года в Лашине, Квебек — это не Чикаго, это вообще Канада. Семья — русские евреи, эмигрировавшие из Санкт-Петербурга. Отец, Абрам Беллоу, торговал... скажем мягко, не всегда легальными товарами. Контрабанда в эпоху сухого закона — дело прибыльное, пока не перестаёт быть таковым. Потом семья переехала в Чикаго, отец стал торговать углём, сыновья пошли в школу, и вот тут-то всё и началось. Маленький Сол читал запоем — Достоевского, Диккенса, всё подряд, — и в голове у него что-то такое завелось. Назовём это литературным честолюбием. Или неугомонностью. Или просто неумением остановиться.

Чикаго. Этот город въелся в Беллоу как запах рыбного рынка — не отмоешься. Каждый его великий роман пропитан им: мостами, боковыми улочками, той специфической смесью амбиции и разочарования, которую можно найти только в Среднем Западе. Лондон красив, Нью-Йорк блестит, а Чикаго — работает. Тяжело, грубо, не жалея никого.

Первый большой взрыв — «Приключения Оги Марча» (1953). Беллоу написал его за один длинный нервный порыв — в Европе, в Париже, в кафе, на съёмных квартирах. Роман начинается с фразы, которую цитируют до сих пор: «I am an American, Chicago born». Просто. Почти грубо. Никакого Генри Джеймса с его бесконечными придаточными. Оги Марч — молодой еврей из Чикаго, который болтается по жизни, ввязывается в авантюры, влюбляется, разочаровывается, снова влюбляется. Классический плутовской роман — если бы плутовской роман написал кто-то, читавший Маркса, Фрейда и Достоевского одновременно, под одной лампой, с остывшим кофе рядом. Книгу сравнивали с «Гекльберри Финном»; сам Беллоу к таким сравнениям относился с иронией, которую принято называть скромностью, но которая на самом деле была чем-то другим. National Book Award. Первая из трёх.

Потом — «Герцог» (1964). Вот тут уже всё серьёзно.

Моисей Герцог — профессор, интеллектуал, бывший муж, отец, неудачник. Его жена ушла к его лучшему другу. Герцог не может с этим справиться — и пишет письма. Всем. Мёртвым и живым, Богу и Ницше, Президенту США и бывшей любовнице; письма, которые он никогда не отправляет, которые копятся в ящиках стола, на обрывках бумаги, на манжетах рубашки. Звучит как терапевтический дневник? Нет. Это один из самых точных романов о том, как работает образованный ум, когда жизнь разваливается на части прямо у тебя в руках. Беллоу знал, о чём писал — у него тогда заканчивался очередной брак. Он был женат пять раз; в какой момент счёт сбился — сложно сказать, да, наверное, и незачем. «Герцог» стал бестселлером. Нью-Йорк Таймс писал что-то торжественное. Критики произносили слово «шедевр» с той осторожностью, с которой произносят диагноз.

Но настоящий фейерверк — «Дар Гумбольдта» (1975). Роман, за который дали Пулитцера. И который через год принёс Нобелевку. В основе — история двух писателей: Чарли Ситрина (успешного, живого, немного потерянного) и Фон Гумбольдта Флейшера (гениального, несчастного, умершего в нищете). Это портрет Делмора Шварца — реального поэта, которого Беллоу знал лично и за которым наблюдал, как тот медленно разрушается: талант, безумие, алкоголь, паранойя, смерть в дешёвом манхэттенском отеле. Беллоу не пытался смягчить. Написал прямо, жёстко, с той любовью, которая не щадит. Шварц к тому времени уже умер — возразить не мог. Некоторые нашли это некрасивым. Другие — честным. В литературе, как известно, это почти одно и то же.

1976. Стокгольм. Нобелевская премия по литературе. Формулировка — «за человеческое понимание и тонкий анализ современной культуры». Красиво, академично, почти ничего не говорит о том, что именно делал Беллоу. А делал он вот что: брал еврейского американского интеллектуала, ставил его в центр вселенной — и смотрел, как этот интеллектуал пытается думать сквозь боль, страсть, философию и быт одновременно. Всё сразу. В голове пусто? Нет — в голове слишком много. Это было непривычно. Американская литература любила молчаливых героев — ковбоев, рыбаков, людей действия. Беллоу предложил человека, который думает вслух. Много. Иногда невыносимо много.

Ему за это досталось с обеих сторон. Критики из левого лагеря обвиняли в элитизме. Феминистки — в том, что его женские персонажи плоские (замечание, в общем-то, справедливое). Националисты от литературы — в том, что еврейский опыт — это не «настоящий американский» опыт. Беллоу на критику реагировал примерно так, как реагирует человек, у которого пять браков и три национальные премии: продолжал писать.

Он прожил долго — почти девяносто лет. Умер в 2005-м. До конца преподавал в Чикагском университете, до конца писал — последний роман «Ravelstein» вышел, когда ему было восемьдесят пять. И снова вызвал скандал: все узнали в главном герое Алана Блума, его друга и коллегу. Блум умер от СПИДа; Беллоу об этом написал — без экивоков. Семья Блума была в ярости. Беллоу, кажется, не особенно удивился.

Что осталось? Он изменил тон американской прозы — после него можно было писать по-другому, сложнее, с большим количеством идей на страницу. Он показал, что этнический американский опыт — еврейский, иммигрантский, чикагский — это не нишевая история для узкой аудитории, а мировая литература. Он придумал тип героя, который теперь везде: человек слишком образованный для простого счастья и слишком живой для чисто умственного существования. Филип Рот называл его лучшим американским романистом поколения. Мартин Эмис писал о нём с восхищением, которое граничит с завистью — лучшая, если подумать, форма восхищения.

Откройте «Герцога». Просто так, наугад, с любой страницы. Посмотрите, как один человек пишет письма в никуда — и при этом говорит что-то важное про всех нас. Вам будет немного неудобно. Хорошо. Значит, работает.