Лента контента

4 июля 1761 года в Лондоне умер толстый, одышливый печатник по имени Сэмюэл Ричардсон. Двести шестьдесят пять лет прошло. А мы всё ещё живём внутри придуманного им мира — просто не замечаем.

Началось всё случайно, как это часто бывает с вещами, которые потом называют «эпохальными». Ричардсону было под пятьдесят, руки у него от подагры дрожали, а два приятеля-издателя предложили ему составить сборник образцовых писем — методичку для малограмотных: как отказать наглецу-жениху, как попросить денег у скупого дядюшки, как пожаловаться на хозяина. Коммерческая мелочёвка. Но, сочиняя один из образцов — письмо служанки, которая отбивается от домогательств своего господина, — Ричардсон вдруг увлёкся так сильно, что бросил методичку. За два месяца он написал роман на пятьсот с лишним страниц. Назвал «Памела, или Вознаграждённая добродетель».

Лондон сошёл с ума.

В 1740 году роман про служанку, которая отбивает атаки похотливого хозяина письмо за письмом — и в итоге выходит за него замуж, потому что добродетель, видите ли, вознаграждается — стал первым настоящим бестселлером на английском языке. Люди читали куски вслух на площадях. Проповедники цитировали Памелу с кафедры как образец женской чести. Продавали памятные тарелки с её портретом. Тарелки, Карл. В восемнадцатом веке.

Правда, не всем понравилось. Генри Филдинг, будущий автор «Тома Джонса», счёл всю историю лицемерным враньём — дескать, никакая это не добродетель, а расчётливый шантаж замужеством — и в отместку накатал пародию «Шамела», где героиня откровенно вымогает у хозяина брак через постель. Литературная война восемнадцатого века была ничуть не мягче твиттерских срачей. Просто медленнее.

А потом Ричардсон написал «Клариссу».

Вот тут начинается настоящий кошмар — в буквальном смысле слова, потому что «Кларисса, или История юной леди» (1748) — это без малого миллион слов, самый длинный роман в английской литературе, растянутый на сотни писем, где благородную девушку по имени Кларисса Харлоу семья пытается выдать замуж за богатого урода, она сбегает с обаятельным негодяем Робертом Лавлейсом, который держит её взаперти в борделе, одурманивает и насилует — а затем героиня медленно, мучительно, на протяжении сотен страниц умирает от горя, потому что для женщины восемнадцатого века потерянная честь была равносильна смертному приговору. Читатели рыдали. Буквально. Люди писали Ричардсону письма с мольбами дать роману счастливый финал — как будто он был живым Netflix, а не автором.

Он отказался. Принципиально. Мораль важнее хеппи-энда, заявил Ричардсон — и тем самым, сам того не желая, изобрёл нечто более долговечное, чем счастливый конец.

Что именно? Психологический роман. До Ричардсона герои в книгах в основном действовали — сражались, путешествовали, интриговали. После Ричардсона они начали чувствовать, и читателя впустили внутрь этого чувствования буквально в реальном времени, письмо за письмом, без дистанции рассказчика-всезнайки. Приём назвали «writing to the moment» — писать к моменту. Кларисса пишет письмо, лёжа под замком, ещё не зная, чем закончится следующий час её жизни. Это не пересказ событий — это событие, происходящее прямо на бумаге. Гёте прочитал Ричардсона и написал «Страдания юного Вертера». Руссо зачитывался «Клариссой» до слёз, сочиняя собственную «Юлию». Джейн Остин выросла на Ричардсоне и унаследовала его слух к тому, как люди лгут самим себе в письмах.

А теперь — внимание, вот ради чего вообще стоило это читать.

Схема «обаятельный мерзавец удерживает героиню против воли, а она в итоге — вопреки всякой логике — испытывает к нему сложные чувства» никуда не делась. Она просто сменила обложку. Романтическое фэнтези на Wattpad, миллион фанфиков про enemies-to-lovers, «Пятьдесят оттенков серого», токсичный love interest в каждом втором young adult романе — всё это генеалогически восходит к Лавлейсу и Клариссе. Литературоведы даже придумали термин «синдром Ричардсона»: способность автора одновременно осуждать насилие и превращать насильника в самого притягательного персонажа книги. Ричардсон искренне ненавидел Лавлейса. Читательницы XVIII века — влюблялись в него пачками. Знакомая история, правда?

Сам Ричардсон, кстати, был занудным моралистом до мозга костей — не пил, боялся лошадей, писал предисловия на десять страниц о вреде разврата. И при этом описывал сцену похищения и насилия с такой дотошностью, что современники обвиняли его в скрытом сладострастии под маской добродетели. Лицемерие? Возможно. А может — просто первый автор, который честно признал: осуждать порок и находить его увлекательным можно одновременно. Индустрия развлечений живёт этим противоречием до сих пор.

Толстый печатник из Лондона умер 265 лет назад, так и не узнав слова «сериал». Но каждый вечер миллионы людей открывают телефон, чтобы прочитать переписку двух вымышленных людей и понять, полюбит ли она в итоге того самого мерзавца. Ричардсон бы, наверное, страшно возмутился. А потом сел бы и написал продолжение на восемьсот страниц.