Лента контента

Авдотья Панаева была писательницей, но прежде всего — наблюдателем. Ее дневник содержит портреты людей, перед которыми она сидела за одним столом. Самый пронзительный портрет — портрет Достоевского.

Запись от 14 мая 1847 года: «Достоевский зашел в редакцию с выражением человека, который только что вышел из горящего дома. Глаза дикие, волосы в беспорядке, руки трясутся. Петрашевский (издатель) начал с ним говорить спокойным голосом, как говорят с помешанным. Достоевский слушал, моргая, словно выходит из гипноза».

Панаева замечает детали. Достоевский никогда не сидит спокойно. Он крутится, вертится, кусает ногти. Когда ему нужно слушать, он ерзает на стуле, как ребенок. Когда ему нужно говорить, он взрывается словами, которые буквально выливаются из него без логики, без очередности.

«Его ум, — пишет Панаева, — как электрический разряд. Он не течет, не развивается. Он прыгает. От Бога к человеку, от человека к совести, от совести к демонам. Нет последовательности. Только интенсивность».

Самое поразительное в дневнике — описание того, как Достоевский читает свой рассказ на редакционном заседании. Он читает, и когда доходит до кульминации, его голос вообще исчезает. Он беззвучно открывает рот. Слова идут только его губами. И все вокруг понимают, что он сейчас разрывается. Сейчас упадет в припадке.

Панаева называет его «нервным душегубом». То есть — человеком, который убивает других своей болезнью. Его присутствие в комнате — это присутствие боли. Чужой боли. Которой нельзя коснуться, которую нельзя исцелить.

К концу дневниковой записи она пишет: «Не думаю, что я когда-нибудь пойму этого человека. Но я знаю одно: все, что он напишет, будет правдой. Потому что он пишет из совершенно честного безумия».