Лента контента

Подписка на Дюма выпала на февраль. Двенадцать томов, синий коленкор, золотое тиснение по корешку. Магазин «Книги» на углу выбросил сто талонов — по слухам. А слухам у нас верили больше, чем газете. И, признаться, не без оснований.

Жена сказала так:
— Гарины подписались на Бальзака. У них теперь в серванте Бальзак. А у нас что?
— У нас Чехов, — сказал я. — Полный.
— Чехов старый. Обложка облезла.

Против этого возразить было нечего. Обложка действительно облезла. И я пошел.

Мороз стоял такой, что воздух звенел. Я это не для красоты говорю — он именно звенел, тонко, как ложечка о стакан. У магазина, еще закрытого, темного, мертвого, уже топталось человек тридцать. В валенках, в тулупах, с термосами. Топтались молча, сосредоточенно, будто не за Дюма пришли, а на прием к какому-нибудь важному светилу.

Очередь была. А порядка не было.

Вот это меня и сгубило. Не могу я, братцы, видеть беспорядок. Во мне тогда просыпается не то бухгалтер, не то унтер — сам не разберу кто, но человек решительный.

— Граждане, — сказал я. — Так дело не пойдет. Придет директор, а у нас каша. Кто за кем — неизвестно. Начнется давка, крик, а после и вовсе талоны не тому достанутся. Давайте по-человечески. Запишемся.

Бумаги ни у кого, ясное дело, не было. Кто в мороз таскает бумагу. Зато у меня в кармане лежал химический карандаш — тот самый, лиловый, который лижешь, и он пишет намертво, хоть святой водой отмывай. Я его с войны, можно сказать, при себе держу.

— Давайте руку, — сказал я первому, старику в треухе. И вывел ему на ладони жирную единицу.

Старик посмотрел на ладонь с уважением. Будто ему орден выдали.

Дальше пошло само. Люди подходили, тянули ладони, снимая варежку, — робко, доверчиво, как в поликлинике на укол. Я лизал карандаш и писал. Два. Три. Семнадцать. Народ прибывал, я не успевал слюнить грифель, язык у меня стал лиловый, как у чау-чау, но я был счастлив. Я был при деле.

Ко мне подошел дружинник с красной повязкой поверх тулупа.
— Кто распоряжается?
— Я, — сказал я скромно. — На общественных началах.

Он кивнул и отошел. Власть признала власть.

К семи утра я переписал восемьдесят шесть человек. Меня уже звали по имени-отчеству, хотя я его никому не называл. Какой-то Пал Палыч предложил мне чаю из термоса — почетного, с лимоном. Я отказался: руки заняты, карандаш стынет. Другая гражданка держала мне очередь, покуда я бегал за угол по надобности. Меня оберегали. Я был нужен.

Знаете, что такое счастье? Счастье — это когда ты стоишь на морозе и восемьдесят шесть человек зависят от твоей ладони.

В девять открыли. Вышла продавщица — грузная, в оренбургском платке, с лицом человека, который видел все. Она объявила:
— Талоны по списку. Показываем номера. Без номера — не подходить.

Очередь колыхнулась и потекла. Люди вплывали в магазин, разжимая кулаки, суя ладони под нос продавщице, как пропуск в рай. Лиловые цифры. Мои цифры. Восемь. Девять. Она сверяла, кивала, отпускала талон. Все работало. Все, что я построил на морозе, работало, как часы.

Дошло до меня.

Я разжал ладонь.

Она была чистая. Розовая, замерзшая, без единой цифры. Голая ладонь честного человека.

Тут только до меня и дошло. Восемьдесят шесть номеров я вывел на чужих руках. А своя рука все это время держала карандаш. Себе — не написал. Про себя — забыл. Себя во всей этой прекрасной системе я попросту упустил из виду. За порядком не разглядел.

— Вы кто? — спросила продавщица.
— Я? Я записывал.
— А номер где?
— Номера нет. Я — тот, кто номера ставил.

Она посмотрела на меня, как на пустое место. То есть — с полным пониманием.
— Раз номера нет — в конец.

А в конце уже стояли новенькие. Свежие, выспавшиеся, пришедшие к девяти. Талоны кончились на девяносто седьмом. До меня недохватило самую малость. Из-за меня же самого.

Домой я шел длинно. Мороз к полудню отпустил, снег обмяк, и звенеть перестал.

Жена встретила в дверях:
— Ну? Дюма?
— Дюма, — сказал я.
— И где он?

Я поднял ладонь. Пустую, чистую, лиловую только с изнанки — от карандаша.
— На чужих руках, мать. Весь. До последнего мушкетера.