Лента контента

8 июля 1822 года из воды достали тело. Не сразу — сначала прибило разбитую лодку с остатками книг Китса и Софокла в карманах, а самого хозяина лодки нашли только через две недели, обглоданного рыбами и почти неузнаваемого. Опознали по одежде и по томику стихов в кармане сюртука. Так закончилась жизнь Перси Биши Шелли, поэта, атеиста, вегетарианца и, как выясняется, человека, чью главную «победу» приписывают не совсем ему.

Ровно 204 года назад.

И вот тут начинается путаница, которую упорно не хотят замечать школьные учебники: в списке «известных произведений» Шелли то и дело всплывает «Франкенштейн» — притом что автор романа, вообще-то, Мэри Шелли, его вторая жена, которой на момент написания было девятнадцать лет, а идею она придумала после спора на вилле Байрона под Женевой в грозовую ночь 1816 года, когда все присутствующие — включая самого Перси — решили посоревноваться, кто напишет самую страшную историю.

Шелли не написал ни строчки романа. Зато редактировал рукопись так плотно, что литературоведы до сих пор спорят, где заканчивается голос Мэри и начинается его правка; предисловие к первому изданию 1818 года вообще подписано его именем, хотя книга вышла анонимно, без указания настоящего автора — читатели десятилетиями были уверены, что «Франкенштейна» написал муж, а не жена. Удобная путаница, которую, кстати, сам Перси не особо спешил исправлять.

Обидно? Возможно. Но именно эта неразбериха — идеальный повод поговорить о том, что Шелли действительно писал сам. А писал он вещи, за которые его выгоняли из университетов, проклинали родственники и запрещала цензура.

1811 год. Оксфорд. Восемнадцатилетний студент публикует памфлет «Необходимость атеизма» — на десяти страницах, анонимно, но всем всё равно ясно, чьих это рук дело. Итог — исключение. Без права пересдачи, без права апелляции, без единого шанса на диплом. Отец разорвал с ним отношения. Общество, мягко говоря, тоже.

Спустя восемь лет, уже изгнанником, скитающимся по Италии от кредиторов и приличного общества, он напишет четырнадцать строк, которые переживут любую империю, — сонет «Озимандиас», про разбитую статую фараона посреди пустыни с высокомерной надписью «Взгляните на мои великие деяния, вы, могучие, и отчайтесь», вокруг которой на километры — только песок; и сегодня эти строки цитируют, кажется, по любому поводу — от падения диктаторских режимов до крушения корпораций, которые ещё вчера казались вечными.

Совпадение? Едва ли.

«Прометей освобождённый» — драма в стихах о титане, который отказывается покориться Зевсу даже под пытками, — сегодня читается как манифест для любого, кто отказывается извиняться перед властью за собственные убеждения. А после Питерлоской бойни 1819 года, когда конная гвардия разогнала мирный митинг рабочих в Манчестере, убив минимум одиннадцать человек, Шелли написал «Маску анархии» — и строчку «Восстаньте, как львы после дрёмы, числом непобедимым» потом повторяли и суфражистки, и Ганди, и участники маршей за гражданские права в США. Поэт, которого при жизни почти не печатали в Англии — считали слишком радикальным, слишком опасным, — стал одним из главных поэтических голосов ненасильственного протеста двадцатого века. Такая вот ирония.

Вернёмся к пляжу. Тело кремировали прямо там, где нашли, — так требовал карантинный закон против чумы. При кремации, которую наблюдали Байрон и издатель Ли Хант, сердце Шелли не сгорело — по одной из версий, из-за перенесённого туберкулёза орган попросту кальцинировался. Друг поэта, Эдвард Трелони, выхватил сердце из костра голыми руками, обжёгшись; Мэри Шелли хранила его потом всю жизнь, завёрнутым в один из его собственных стихотворных черновиков, а после её смерти сердце нашли в её письменном столе.

Красиво? Жутковато? И то, и другое.

Так при чём тут мы. При том, что Шелли умер в двадцать девять, не успев увидеть, что тираны падают, статуи разбиваются, а его «Озимандиас» будут постить при каждом громком падении очередного зарвавшегося чиновника. Он не дожил до отмены рабства, которое ненавидел, до избирательных прав для женщин, за которые ратовал ещё в 1817-м — на сто лет раньше, чем это стало нормой; не дожил даже до того момента, когда роман собственной жены перестали приписывать ему самому.

Зато дожил до бессмертия. Хоть и не в том теле, в котором рассчитывал.