Лента контента

Разлука — как ожог: не сразу.
Сначала — холод. Пальцы — лёд.
Потом — по капле, по алмазу —
всё то, что горло не сглотнёт.

Я не звала. Ты сам — как поезд:
гудок, перрон, и — пустота.
И только шарф — нелепый, пёстрый —
ещё хранит тепло рта.

А я стою.

Стою — и что же?
Рука в кармане — там билет
обратный. Смятый. Он дороже
всех писем за двенадцать лет.

Ты говорил: душа — не птица.
(Ну да. Ну да. Не птица — нож.)
Она не улетит — вонзится
и будет жить, пока не вынешь. Что ж —

живёт.

Я по Москве — как по канату:
нога — за ногу, вниз — нельзя.
Налево — Пресня. Переправа-то
сгорела в прошлом октябре — не зря

ты предлагал другой маршрут: по крышам,
по водосточным — вверх, к трубе.
Я не полезла. Я — потише.
Я по земле. Я — о тебе.

А впрочем — нет. Не о тебе. О том,
как дождь идёт — наискосок, нахально —
и заливает мой порог; о том,
что чай остыл; что тишина — нормально;

что женщине — особенно в Москве,
особенно в ноябрь, особенно одной —
не нужен повод, чтобы в голове
крутился чей-то голос. Не родной —

а так. Привычный. Как трамвайный скрежет.
Как ложка о стакан в четыре утра.

Разлука — как ожог.
Он заживёт.

Но шрам — запомнит. Шрам — не позабудет.
Он будет ныть в июле, в самый зной,
когда другой — хороший, добрый, скучный —
попросит руку. И увидит — шрам.

И промолчит.

И правильно.