Лента контента

В Тбилиси меня привезли прятаться. Звучит как заголовок плохого детектива, но было именно так. Дед по матери — Реваз Гогиашвили, царствие небесное, упрямый, как ишак, и хитрый, как лиса — оставил мне в наследство виноградники в Кахетии под Сигнаги. Семь гектаров. Старая лоза. И какие-то очень неприятные люди в Москве, через которых дед лет двадцать назад продавал вино, решили, что наследницей быть мне — двадцатичетырехлетней москвичке Софии Дзагоевой — не положено.

И тетя Манана, мамина двоюродная, шипящим голосом по телефону: «Соня, душа моя, прилетай немедленно».

Прилетела.

Квартиру она сняла в Старом городе, на углу Бетлемской и Асатиани — двухэтажный домик с резным балконом, выходящим во внутренний двор, заросший виноградом. Над крышами — крепость Нарикала. Снизу — узкие улочки, где машины не помещаются, где соседи кричат через окно «гамарджоба!» и передают друг другу хачапури через бельевую веревку.

Я влюбилась в этот город за один вечер.

А в Дато — за три.

Его привела тетя Манана. «Местный, проверенный, сын моего соседа, ему можно». Высокий, худой, с тяжелой челюстью и темными кудрями, которые никак не хотели лежать. Лет двадцать восемь. Молчаливый, как все горцы. Когда он пожимал мне руку, я отметила: горячая. Очень. Как будто у человека лихорадка, но он этого не замечает.

— Дато, — сказал он.

— Просто Дато?

— Давид. Но никто меня так не зовет.

— Почему?

Он посмотрел на меня внимательно. Очень. Как смотрят, когда оценивают, выдержит ли человек правду.

— Длинная история, — сказал он. — Не сейчас.

Первые дни были обычные. Он возил меня — на старенькой синей «Ниве» — куда я просила. На Мтацминду, посмотреть на город сверху. В серные бани Абанотубани, где я мокла два часа, пока он ждал в чайхане напротив, попивая черный чай без сахара. На блошиный рынок Сухой мост. В пекарню на Мейдане, где хлеб тонэ — горячий, как камень, только что из глиняной печи.

Он почти не говорил. Слушал.

Но однажды, на четвертый день, я поймала его на том, как он смотрел на собаку.

Мы шли по Шардени. Вечер. Огни кафе, цыганка с гитарой у фонтана, запах хинкали из открытых дверей. Из переулка вышел крупный пес — приблудный, грязный, с порванным ухом. И вместо того чтобы зарычать или пройти мимо, он остановился. Поднял морду. И посмотрел на Дато с таким выражением, какое бывает у солдата, увидевшего офицера.

Дато едва заметно качнул головой.

Пес лег. Прямо посреди улицы. Лег и положил морду на лапы.

— Что это сейчас было? — спросила я.

— Что?

— Собака.

— Хорошая собака. Старая.

— Дато.

Он не ответил. Только зашагал быстрее.

В ту ночь я не могла уснуть. Лежала в съемной квартире, слушала, как за окном поют какие-то подвыпившие туристы, и думала о собаке. О том, как Дато ест — почти сырое мясо, с кровью, и как-то странно держит вилку, будто непривычно. О том, как он ходит — мягко, с пятки, перекатываясь, как охотник. О его глазах — карих, обычных, но иногда, в сумерках, мелькает в них что-то желтое, на дне.

Я встала. Накинула халат. Вышла во двор.

Полнолуние.

Он стоял у виноградной лозы. Спиной ко мне. Без рубашки. И на спине у него — между лопаток — я увидела при свете луны старый шрам. Длинный, рваный, в форме полумесяца. Не от ножа. От зубов.

— Дато.

Он вздрогнул. Обернулся.

И я поняла: я была права.

Его глаза светились. Не отражали свет — а светились сами, изнутри. Желтым.

— Иди в дом, София, — сказал он. Голос ниже, чем обычно. Хрипловатый.

— Что ты.

— Иди в дом. Пожалуйста.

— Дато. Скажи мне.

Он сжал зубы. Я видела, как у него на скуле дрогнула мышца. Потом он медленно, очень медленно подошел ко мне. Остановился в шаге.

Я не отступила.

— Мой дед, — начал он тихо, — был мдзлевари. Знаешь это слово?

— Нет.

— Защитник. На старом грузинском. Не охранник, не воин — защитник земли. Их было много в горах Тушетии, давно. Им нужно было быть сильнее людей, чтобы защищать людей. И они согласились на это.

— На что — на это?

Он поднял руку. Показал мне ладонь — и я увидела, как ногти у него длиннее обычного. И темнее.

— На звериную долю, — сказал он. — В полнолуние она проявляется. В остальное время — почти как все. Но не совсем.

— И ты.

— Сын. Внук. Это передается. Не всем — но мне передалось.

Я должна была испугаться. По всем законам жанра. Должна была убежать в дом, запереть дверь, позвонить тете Манане и кричать в трубку.

Вместо этого я подняла руку и провела пальцем по шраму на его груди — другому, маленькому, под ключицей.

Он перестал дышать.

— Откуда этот?

— Семь лет назад. Защищал не того. Не того, кто стоил.

— А я стою?

Он посмотрел на меня. Долго. И в желтом свете его глаз я увидела не зверя — человека. Очень уставшего, очень одинокого, очень осторожного.

— Ты, — сказал он, — не должна стоить. Ты — наследница, я — нанятый защитник. Это все.

— Это все?

— Это все.

Я сделала полшага вперед. Он не отступил.

— Дато, — сказала я. — Поцелуй меня сейчас. Один раз. И потом скажи еще раз, что это все.

Он закрыл глаза. Я видела, как он считает что-то про себя. Может, до десяти. Может, до тысячи.

Потом наклонился.

Губы у него были горячие, как у больного. Поцелуй короткий — он сам себя оборвал, отстранился. И когда заговорил, голос его был совсем хриплый.

— Это не все, — сказал он. — Это начало большой беды. Для тебя. И для меня. Те люди, что ищут твое наследство, — они тоже не совсем люди. И знают про мою кровь. И твоя тетя позвала меня не потому, что я сын соседа. А потому, что я единственный, кто может стоять между тобой и ими.

— Тогда стой, — сказала я. — Между.

Где-то на Нарикала ударил колокол. Ночной, тихий. Луна стояла над крышами Старого Тбилиси, и виноградные листья шевелились без ветра.

Дато взял меня за руку. Осторожно.

— До утра, — сказал он. — Потом я уйду в горы. До конца этой луны. А утром, когда вернусь, — мы поедем в Сигнаги. Смотреть твои виноградники. И решать, что делать дальше.

— А если те люди придут раньше?

Он улыбнулся. Впервые за вечер. И в этой улыбке было что-то такое, от чего у меня под ребрами не дернулось — а екнуло, плотно и горячо.

— Не придут, — сказал он. — Сегодня в Тбилиси полнолуние. Они не такие глупые.

Он отпустил мою руку и пошел через двор — к арке, выходящей в переулок. У арки обернулся.

— София.

— Да.

— Запри дверь. И не выходи, что бы ни услышала.

А потом он исчез — будто его и не было. Только виноградные листья еще покачивались.

Я заперла дверь. Села на кровать. И всю ночь слушала, как где-то далеко, за крышами Старого города, в стороне Мтацминды, поет — нет, воет — что-то большое и одинокое.

И думала: я приехала прятаться от наследства.

А нашла наследство куда более странное.

И куда более свое.

Петрозаводск в ноябре — это не город, это длинная серая пауза между осенью и зимой, когда Онего еще не замерзло, но уже не дышит. Я выросла на проспекте Ленина, в квартире над аптекой, и каждое утро ходила пешком до университета — мимо Гостиного двора, через Студенческий бульвар, по гранитной набережной, где в детстве кормила чаек. Отец называл это «прогулкой принцессы». Шутил, конечно. До того дня, когда перестал шутить.

Ему угрожали.

Каких-то конкретных деталей я не знала — отец вел дела с лесопромышленниками с финской границы, и в его жизни всегда было больше тайн, чем в моей сумке мелочи. Но в один четверг он привез меня домой раньше обычного, посадил на кухне и сказал: «Лена, у тебя теперь будет человек. Везде. Всегда».

Я скривилась. Представила какого-нибудь шкафа с бритым затылком.

А приехал Артур.

Ему было лет тридцать. Светлые, почти пепельные волосы до плеч — длинные не по моде, а будто человеку просто все равно, что носят другие. Зеленые глаза с золотым ободком вокруг зрачка. Я тогда подумала — линзы. Потом — что свет так падает. Только месяц спустя поняла: это не метафора и не свет.

— Артур Кирьянов, — сказал он отцу. Голос ровный, северный, без эмоций. — Где спать?

Вот так. Не «здравствуйте, рад знакомству», не визитка. «Где спать».

Его поселили в маленькой комнате рядом с кухней — там раньше была кладовка, отец разгреб ее за день. Артур повесил куртку на крюк, поставил рюкзак в угол, и все. Никаких личных вещей. Ни фотографий, ни книг. Я заглянула однажды — пустая комната, заправленная койка, на тумбочке — баночка какого-то черного варева, пахнущего полынью и землей.

— Это что? — спросила я.

Он поднял голову от телефона. Медленно.

— Лекарство.

— От чего?

— От себя.

Вот вам и весь разговор.

Первые недели я его ненавидела. Тихо, по-девчоночьи. Он молчал в машине, когда вез меня в универ. Молчал, когда стоял в коридоре, пока я сидела на парах. Молчал в кафе «Карелия» на Ленина, где я пила свой третий за день кофе, а он — стакан воды без льда. Один раз я попробовала вывести его из себя — сказала громко, при всех: «Знаете, мой телохранитель не пьет, не курит и, кажется, не дышит». Он повернулся, посмотрел спокойно и ответил: «Дышу. Просто реже».

И улыбнулся.

В первый раз за три недели.

И что-то у меня под ребрами — мерзкий такой холодок — превратилось в тепло. Не то чтобы я влюбилась. Не сразу. Просто перестала ненавидеть.

Потом был ноябрь, конкретно — двадцатое. Я помню дату, потому что в этот день в Петрозаводске всегда первый снег. Не настоящий, мокрый, который тает на щеках, но все же. Мы возвращались поздно — я задержалась на репетиции в студенческом театре, играла Соню в «Дяде Ване», и Артур ждал меня все четыре часа, сидя в задней ложе. Не шевелясь.

Мы шли по набережной. Памятник Петру Первому темной свечкой. Слева — вода, справа — фонари, вырезающие из тумана желтые круги. Холодно. Я обхватила себя руками.

— Возьми, — он снял куртку.

— Замерзнешь.

— Не замерзну.

Куртка была теплая, как будто ее только что сняли с батареи. От нее пахло им — полынью и чем-то еще, диким, лесным. И впервые я подумала: а ведь от него всегда так пахнет. Не одеколоном. Лесом.

И тогда из-за угла Александровской вышли трое.

Не шпана. Хуже. Я поняла по тому, как Артур ровно — без рывка, без слов — отодвинул меня левой рукой себе за спину. Правая осталась пустой и расслабленной.

— Девочка, — сказал тот, что посередине. — Иди домой одна. С другом потолкуем.

Я помню следующие секунды кадрами, как в кино с обрывающейся пленкой.

Кадр первый. Артур поворачивает голову. Очень медленно.

Кадр второй. Его глаза. Зеленый исчез. Остался только золотой — целиком, без зрачка, без белка. Жидкое золото.

Кадр третий. Звук. Не рычание. Низкое, гортанное, на грани слышимого — будто землетрясение в чьем-то горле.

Кадр четвертый. Те трое стояли на месте. И я видела — они хотят бежать. Видела по тому, как у одного дернулась нога. Но они не побежали. Они застыли, как зайцы под фарами.

А потом Артур сделал шаг — один — и они побежали. Все трое. Молча. Без оружия в руках, которое я только сейчас заметила выпавшим у дальнего на гранит.

Тишина.

Я стояла. Смотрела. Не дышала. Куртка пахла полынью и лесом — теперь я понимала, чем именно лесом.

Он повернулся ко мне. Глаза снова зеленые. Только золотой ободок чуть шире обычного.

— Лена.

— Что ты.

— Лена, послушай.

— Что ты, Артур.

Он молчал. Долго. Потом поднял лицо к фонарю — и я увидела на его скуле тонкий след, как будто кожу изнутри что-то царапает, пытаясь наружу.

— Поэтому твой отец меня нанял, — сказал он тихо. — Не вместо охраны. А потому что обычная охрана не справится с тем, что за тобой может прийти. Он знает. Знал давно.

— Что ты, — повторила я в третий раз. Других слов не было.

Он поднял руку. Осторожно. Как будто я — не я, а раненая птица, которую он боится спугнуть. И коснулся моей щеки. Кожа у него была горячая — на грани лихорадки.

— Ты спросила, от чего лекарство.

— Да.

— От полнолуний. Обычно работает.

— А сейчас?

Он посмотрел на небо. Сквозь облака пробивалась луна — желтая, почти полная, но еще не до конца.

— Сейчас работает. Пока.

Мы стояли так — его ладонь на моей щеке, его дыхание, мое — облачком в холодном воздухе. И где-то под ребрами у меня снова что-то дернулось, как рыба на крючке. Только теперь я знала: страх это или нет — уже неважно. Поздно.

— Завтра, — сказала я, — расскажешь все.

— Расскажу.

— И я решу, бояться мне или.

Я не закончила. Он не дал.

Он просто наклонился — медленно, давая мне сто шансов отстраниться — и поцеловал меня. Один раз. Коротко. Губы у него были горячие, как и ладонь, и пахли той же полынью.

Когда он отстранился, золотой ободок в его глазах был уже почти целым кольцом.

— Беги домой, Лена, — сказал он хрипло. — Бегом. И запри дверь.

— А ты?

— А я в лес. До утра.

Я побежала. По набережной, мимо Петра, мимо желтых фонарей, через бульвар, к проспекту. И только дома, заперев дверь и прислонившись к ней спиной, поняла: его куртка все еще на мне.

Она пахла лесом.

И я не знала — ждать его утром или молиться, чтобы он не вернулся.

Молилась бы — если бы умела.