Лента контента

Пантелеймон Гаврилович Кувыркин был человек серьезный и до того основательный, что даже чихал по расписанию — ровно в семь утра, три раза, не больше и не меньше. И вот однажды прочитал он в журнале статью какого-то профессора о том, что человек живет неправильно, бестолково, безо всякой системы, — и оттого-де болеет, худеет, а главное, недоволен жизнью.

«Батюшки, — ахнул Пантелеймон Гаврилович, — да ведь это про меня!» И решил он с завтрашнего дня зажить по науке. По-настоящему. С таблицей.

Взял он лист бумаги, разлиновал его так, что и землемер бы позавидовал, и вывел сверху крупно: «РАЦИОНАЛЬНЫЙ РАСПОРЯЖ ДНЯ». Букву «д» он в слове «распорядок» пропустил, но заметил это только к вечеру и решил, что наука от одной буквы не пострадает.

Пункт первый: подъем в шесть.

Профессор писал, что вставать надо непременно в шесть, ибо в этот час организм полон сил. Пантелеймон Гаврилович завел будильник, лег и стал ждать шести часов с таким волнением, будто ждал поезда в новую, прекрасную жизнь. Оттого и не уснул до трех. А в шесть, когда будильник грянул, организм, полный сил, послал науку к черту, повернулся на другой бок и проспал до половины десятого.

— Ничего, — сказал себе Пантелеймон Гаврилович, умываясь холодной водой (пункт второй). — Наука требует привычки. Завтра встану.

Пункт третий гласил: гимнастика.

Профессор рекомендовал двадцать пять движений, изображенных на картинках человечком, у которого, судя по всему, не было ни костей, ни стыда. Пантелеймон Гаврилович человек был плотный, комнатной выделки, и на седьмом движении что-то в спине у него хрустнуло — до того выразительно, что жена из кухни спросила, не мебель ли он ломает.

— Это я по науке, Дунечка! — прохрипел он с полу.

— По науке лежишь? — уточнила Дунечка.

— По науке отдыхаю после гимнастики.

Пункт четвертый: рациональное питание.

Тут наука предписывала есть медленно, пережевывая каждый кусок ровно тридцать два раза — по числу зубов, надо полагать, хотя у Пантелеймона Гавриловича их к сорока годам оставалось двадцать восемь, и он всякий раз честно недожевывал четыре раза, отчего мучился совестью. Считал он вслух: «...двадцать девять, тридцать, тридцать один...» — а Дунечка, глядя на жующего и бормочущего мужа, тихонько отодвигалась вместе со стулом и думала свою бабью думу: не пора ли, дескать, звать доктора, а то и вовсе — батюшку.

К обеду хлеб, тридцать два раза пережеванный, превращался в такую тоскливую кашицу, что и глотать-то его было противно. Аппетит, прежде здоровый и разбойничий, сконфузился и ушел. За месяц научной жизни Пантелеймон Гаврилович похудел — да так, что пиджак повис на нем, как на гвозде, и сослуживцы стали интересоваться, не съедает ли его тайная сердечная драма.

— Наука, — гордо отвечал он и покачивался.

Пункт пятый — и роковой — назывался «прогулка перед сном для насыщения крови кислородом».

Вот тут-то все и кончилось. Ибо насыщался Пантелеймон Гаврилович кислородом честно, при любой погоде, — а погода в ноябре, как известно, кислород выдает вперемешку с водой, ветром и подлостью. И на восемнадцатый вечер научной жизни насытился он до того, что слег в жестокой простуде, с температурой, с бредом, и в бреду все считал: «...тридцать один, тридцать два, подъем в шесть...»

Доктор — старый, толстый, ненаучный доктор Курослепов — послушал его, постучал, покачал головой и спросил Дунечку:

— Голубушка, а с чего это он у вас так исхудал да извелся? Работа тяжелая?

— По науке жил, батюшка, — всхлипнула Дунечка. — Месяц как по науке.

Доктор помолчал. Потом крякнул и сказал слова, которые Пантелеймон Гаврилович запомнил на всю оставшуюся, вполне уже ненаучную жизнь:

— Вот что, милейший. Науку эту вашу мы сейчас лечить будем. Спать ложитесь, когда глаза слипаются. Вставать — когда выспитесь. Есть — когда голодны, и то, что вкусно, а не то, что в таблице. Гулять — когда солнышко, а не когда параграф велит. И бросьте вы считать эти ваши тридцать два раза, а то, ей-богу, досчитаетесь до сорока — а сороковины, знаете ли, штука невеселая.

Пантелеймон Гаврилович выздоровел через неделю.

Таблицу «РАЦИОНАЛЬНЫЙ РАСПОРЯЖ ДНЯ» он торжественно сжег в печке, поглядел, как она корчится и чернеет, и почувствовал вдруг такое облегчение, будто с него сняли не бумажку, а кандалы.

А в семь утра он чихнул. Три раза.

Без всякой науки. Просто так. От удовольствия жить.