Лента контента

Сожгите это немедленно.

Именно такой приказ получили нацистские чиновники в мае 1933 года, когда студенческие отряды бросали в костёр сочинения Фрейда, Маркса, Хемингуэя — около 25 000 томов за одну ночь. Фрейд, узнав об этом, заметил с редкостной иронией: «Какой прогресс. В Средние века меня бы сожгли. Теперь жгут только мои книги». Тут сложно добавить что-то от себя — сказано исчерпывающе. Хотя нет, одно можно: спустя девяносто лет в том же самом Берлине стоит мемориал — стеклянный люк в мостовой, под которым пустые книжные полки. И туристы фотографируют их на телефоны, стоя ровно на том месте, где горел костёр. Вот такой прогресс.

Но государства продолжают жечь. И запрещать. И арестовывать — с угрюмым упорством, которое можно было бы назвать патологическим, если бы эта история не повторялась снова и снова: в Риме, в Испании инквизиции, в СССР, в современном Иране, в нескольких американских штатах, где до сих пор изымают книги из школьных библиотек. Как будто у власти есть какой-то генетический рефлекс: увидел книгу — запрети. Реакция, встроенная в прошивку.

Механизм прост. Почти физиологичен. Запрет создаёт давление — давление создаёт спрос — спрос создаёт тиражи, о которых легальный издатель не мечтал бы даже в самых оптимистичных снах. Это работает без сбоев уже две тысячи лет, и ни одно правительство, кажется, не удосужилось провести хотя бы мысленный эксперимент на тему «а что, если не запрещать».

Возьмём «Любовника леди Чаттерлей» Д. Г. Лоуренса. Написан в 1928 году — и тут же запрещён в Британии. Тридцать два года. Официально. Не продавался в магазинах, не рецензировался в газетах, не упоминался в приличном обществе; в общем, всё как надо. А потом, в 1960-м, издательство Penguin Books решило устроить показательный процесс — опубликовало книгу и буквально пригласило власти оспорить это в суде. Суд длился несколько недель; его освещали все крупные газеты. Итог: оправдательный приговор. И 200 000 проданных экземпляров за первый день. За первый. Ни один маркетолог в мире не придумал бы рекламной кампании лучше — причём совершенно бесплатно, за государственный счёт.

Советский Союз — отдельная и особенно поучительная глава. Там запрещали с научным подходом: методично, по спискам, с обоснованием. «Доктор Живаго» Пастернака не мог выйти в СССР — зато вышел в Италии в 1957-м и немедленно стал мировой сенсацией. ЦРУ, кстати — да, именно ЦРУ — напечатало русскоязычное издание и распространяло его на Всемирной выставке в Брюсселе в 1958-м. Разведывательное агентство занималось книгораспространением. Это не анекдот, это задокументированный факт из рассекреченных архивов. Пастернак получил Нобелевскую премию; советские власти заставили его отказаться от неё публично. Он отказался — от премии. Не от книги.

«Лолита». Набоков написал её по-английски в 1955-м, потому что ни одно американское издательство не бралось публиковать. Взялось французское — парижское Olympia Press, специализировавшееся, скажем честно, на литературе для взрослых с сомнительной репутацией. Книга немедленно попала под запрет во Франции, потом в Британии, потом ещё где-то по мелочи. Набоков стал знаменитым. Не потому что «Лолита» — порнография (она не порнография, и это принципиально важно); а потому что каждый запрет добавлял десятки тысяч читателей, которые специально искали то, что запрещено. В 1958-м американское издание вышло наконец легально — и три недели простояло на первом месте в списке бестселлеров New York Times. После всех запретов и скандалов.

Стоп. Здесь нужно сказать кое-что важное — иначе эта статья рискует превратиться в романтизацию любого скандала.

Не все запрещённые книги хороши. Некоторые запрещали по делу — ну, или близко к тому. Запрет не равно качество; запрет — это просто реакция власти на что-то, что её раздражает. А раздражает, как правило, одно и то же: честность. Слишком прямая, слишком неудобная, слишком плохо вписывающаяся в тот нарратив, который власть транслирует населению.

Честность Генри Миллера — «Тропик Рака», 1934 год, запрещён в США на тридцать лет за «непристойность». Честность Джойса — «Улисс» запрещён в Штатах с 1922 по 1933-й. Честность Салингера — «Над пропастью во ржи» до сих пор периодически изымают из школьных библиотек в нескольких штатах, хотя роман написан в 1951-м. Семьдесят пять лет прошло. Всё ещё изымают.

Россия — показательный, а не исключительный пример. Булгаков умер в 1940 году, не увидев «Мастера и Маргариту» напечатанной. Рукопись пролежала в ящике двадцать шесть лет; в 1966-м журнал «Москва» напечатал сокращённый вариант — с цензурными купюрами, которые сегодня можно восстановить по архивам. Вырезали, естественно, самое живое. Полный текст вышел только в 1973-м. За рубежом — раньше. Всегда за рубежом раньше.

Самиздат. Вот лучшая иллюстрация того, что запрет не работает в принципе. Машинописные копии — через копирку, по пять-семь экземпляров за раз — и каждый порождал следующие пять. «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына ходил именно так, пока в 1973-м не вышло парижское издание. КГБ арестовал помощницу Солженицына, хранившую рукопись; она потом покончила с собой. Рукопись всё равно оказалась за границей. Нобелевская премия всё равно была присуждена. Ахматова — «Реквием» существовал в головах людей, которые заучивали его наизусть; бумага была опасна — голова нет. Если стихи настоящие, их невозможно сжечь. Огонь ест бумагу, но то, что в человеческой голове — не горит.

Государства не умеют в долгосрочное планирование, когда речь заходит о литературе. Они думают: запретим — забудут. А получается ровно наоборот. Список «великих книг, изменивших мир» почти полностью совпадает со списком «книг, которые пытались уничтожить». Два тысячелетия эмпирического материала, ни диной сомнений.

Так что если очень хочется, чтобы книгу прочитали — попробуйте добиться запрета. Работает безотказно. Проверено историей на протяжении двух тысячелетий — с гарантией и без права возврата.

Каждый год британский журнал Literary Review вручает премию. Не за лучший роман — за худшую постельную сцену в художественной прозе. Называется «Bad Sex in Fiction Award», существует с 1993-го, и среди лауреатов — имена, от которых у любого книжного червя перехватит дыхание. Мейлер. Апдайк. Найпол. Люди с Пулитцерами и нобелевскими номинациями — и они написали такое, что судьи читали вслух и хохотали до слёз.

Стоп. Пусть это осядет. Нобелевские лауреаты. Краснели. От собственного текста.

Это и есть постельная сцена в литературе: либо шедевр, либо катастрофа. Золотой середины почти не бывает. Автор разворачивает ткань повествования, добирается до этой точки — и внезапно теряет разум. Начинается либо клиническое описание анатомии (которое хочется читать с медицинским справочником в руках), либо такой поэтический туман, что непонятно вообще, что произошло. Облака. Волны. «Она растворилась в нём» — это как понимать? Буквально? Химически? Норман Мейлер в «Замке в лесу» написал про «два ствола дерева, переплетённых в буре» — и получил заслуженную статуэтку. Апдайк был завсегдатаем этой церемонии, как будто специально старался.

Но всё это — современность. Постельные сцены в литературе существуют столько же, сколько сама литература. В «Тысяче и одной ночи» — полно, и никто особо не смущался. В «Декамероне» Боккаччо, XIV век — там такое, что современные авторы эротики могут позавидовать лаконичности и, главное, юмору. Рабле вообще отдельная история; его «Гаргантюа и Пантагрюэль» читается как что-то среднее между физиологией и карнавалом, и это работает, потому что смешно. Проблема началась позже, когда Европа затянула пояс пуританства и решила: тело — это стыдно, в книгах ему не место. Два века литературного обхода, намёков, фигур умолчания — и к XX веку всё взорвалось.

1928 год. Д.Г. Лоуренс печатает «Любовника леди Чаттерлей» — в Италии, за свой счёт, тиражом в тысячу экземпляров, потому что ни один нормальный издатель не хотел этого касаться. В Британии книга была под запретом до 1960 года. Тридцать два года. Когда запрет наконец сняли, прокурор на суде обратился к присяжным со знаменитым вопросом: «Это книга, которую вы позволили бы прочитать своей жене или слуге?» — и в ту же секунду стал посмешищем на всю страну. Книга разошлась тиражом в несколько миллионов за первый месяц. Лоуренс был мёртв уже десять лет — умер в 1930-м, в нищете, в швейцарском санатории, не увидев ни торжества, ни денег. Ни чёрта.

Что Лоуренс сделал правильно, а все остальные — нет? Он писал не про секс. Он писал про власть, класс, живость — про то, что его персонажи живут вопреки социальной клетке. Констанс Чаттерлей идёт к Меллорсу не потому что муж парализован (это удобное обстоятельство, не причина). Она идёт, потому что в ней что-то задохнулось в этом доме с его библиотекой и безупречными приличиями — что-то такое, чему имени нет, но в груди от этого мерзкий холодок под рёбрами, постоянный. Тело у Лоуренса — язык. Постельная сцена — не пауза в романе, а кульминация. Вот в чём секрет, который не поняли ни Апдайк, ни сотни других.

Генри Миллер шёл другим путём. «Тропик Рака» (1934) — это не роман, это удар кулаком по столу. Никакой метафоры, никакого тумана — сырая, грубая физиология, смешанная с экзистенциальным отчаянием и парижским дождём; и как-то это работает, потому что честно. Во Франции книга вышла спокойно, в США была под запретом до 1961-го. Анаис Нин — его современница, его любовница, его полная противоположность в методе — писала эротику тонкую, как кружево. «Дельта Венеры» стала каноном жанра, причём написана была по заказу безымянного коллекционера, который платил по доллару за страницу и требовал: «Больше секса, меньше поэзии». Нин добавляла поэзии. Коллекционер платил. Все были довольны.

А что русская литература? Ну. Толстой написал про Анну Каренину и Вронского — и обрезал сцену до «...и стыд, и ужас, и счастье, и отвращение». Точка. Читатель додумывал сам. Тургенев намекал изящно. Достоевский вообще предпочитал нравственные муки — у него секс где-то за кадром, зато потом персонажи страдают так, что иногда интереснее. Набоков — отдельная история; он был мастером эстетической дистанции и умел написать про желание так, что текст физически нагревался — не произнося при этом ни одного прямого слова. Это, возможно, высший пилотаж: когда читатель сам себе дорисовал — и сам же потом с этим живёт.

Итак, что делает постельную сцену работающей? Три вещи — и только три. Первое: она должна быть неизбежной. Если читатель до неё добрался и думает «ну наконец-то» — всё правильно. Думает «и зачем это здесь?» — провал. Второе: она должна что-то менять. До сцены персонаж А; после — персонаж Б. Точка невозврата. Третье — тело здесь не главное. Лучшие постельные сцены в мировой литературе — это на семьдесят процентов что угодно, кроме секса: запах кожи, случайная мысль о матери, смешной звук с улицы. Деталь, которая делает момент человеческим.

Премия Bad Sex каждый год доказывает противоположное. Среди лауреатов последних лет — романист, описание у которого критики сравнили с инструкцией по сборке мебели (без иллюстраций). Рекордсмен по выдвижениям — Джон Апдайк, пять раз. Получил посмертно в 2008-м, через несколько месяцев после смерти. Сложно сказать, оценил бы он юмор. Скорее нет.

Сейчас жанр переживает странный ренессанс. «Пятьдесят оттенков серого» — да, придётся упомянуть — продались тиражом в 150 миллионов копий и убедили издателей: читатель готов к чему угодно. Проблема в том, что большинство это «что угодно» и производит: механически, без нерва, без того самого человеческого. Тело есть. Человека нет. Скучно. Порнография скучна не потому что откровенна — а потому что в ней нет никаких ставок. Ровно та же проблема у плохой литературной постельной сцены.

Хорошая постельная сцена — это не про смелость автора. Это про честность. Вот что страшнее всего: написать так, чтобы читатель не просто понял — а почувствовал что-то неудобное, узнаваемое, своё. Лоуренс это умел. Нин умела. Набоков — по-своему, через несколько слоёв стекла. Остальные тысячи романистов лезут в постель с героями — и выходят оттуда с премией за провал. Или, что хуже, с читателем, который тихо закрыл книгу на 127-й странице и больше не открыл.

Темнота. И тишина. И где-то посреди этой тишины — литература всё равно пытается найти слова для того, для чего слов, в общем-то, нет. Пока это так — будет и провал, и шедевр. И это, наверное, и есть причина, по которой мы продолжаем читать.