Лента контента

Каждый год британский журнал Literary Review вручает премию. Не за лучший роман — за худшую постельную сцену в художественной прозе. Называется «Bad Sex in Fiction Award», существует с 1993-го, и среди лауреатов — имена, от которых у любого книжного червя перехватит дыхание. Мейлер. Апдайк. Найпол. Люди с Пулитцерами и нобелевскими номинациями — и они написали такое, что судьи читали вслух и хохотали до слёз.

Стоп. Пусть это осядет. Нобелевские лауреаты. Краснели. От собственного текста.

Это и есть постельная сцена в литературе: либо шедевр, либо катастрофа. Золотой середины почти не бывает. Автор разворачивает ткань повествования, добирается до этой точки — и внезапно теряет разум. Начинается либо клиническое описание анатомии (которое хочется читать с медицинским справочником в руках), либо такой поэтический туман, что непонятно вообще, что произошло. Облака. Волны. «Она растворилась в нём» — это как понимать? Буквально? Химически? Норман Мейлер в «Замке в лесу» написал про «два ствола дерева, переплетённых в буре» — и получил заслуженную статуэтку. Апдайк был завсегдатаем этой церемонии, как будто специально старался.

Но всё это — современность. Постельные сцены в литературе существуют столько же, сколько сама литература. В «Тысяче и одной ночи» — полно, и никто особо не смущался. В «Декамероне» Боккаччо, XIV век — там такое, что современные авторы эротики могут позавидовать лаконичности и, главное, юмору. Рабле вообще отдельная история; его «Гаргантюа и Пантагрюэль» читается как что-то среднее между физиологией и карнавалом, и это работает, потому что смешно. Проблема началась позже, когда Европа затянула пояс пуританства и решила: тело — это стыдно, в книгах ему не место. Два века литературного обхода, намёков, фигур умолчания — и к XX веку всё взорвалось.

1928 год. Д.Г. Лоуренс печатает «Любовника леди Чаттерлей» — в Италии, за свой счёт, тиражом в тысячу экземпляров, потому что ни один нормальный издатель не хотел этого касаться. В Британии книга была под запретом до 1960 года. Тридцать два года. Когда запрет наконец сняли, прокурор на суде обратился к присяжным со знаменитым вопросом: «Это книга, которую вы позволили бы прочитать своей жене или слуге?» — и в ту же секунду стал посмешищем на всю страну. Книга разошлась тиражом в несколько миллионов за первый месяц. Лоуренс был мёртв уже десять лет — умер в 1930-м, в нищете, в швейцарском санатории, не увидев ни торжества, ни денег. Ни чёрта.

Что Лоуренс сделал правильно, а все остальные — нет? Он писал не про секс. Он писал про власть, класс, живость — про то, что его персонажи живут вопреки социальной клетке. Констанс Чаттерлей идёт к Меллорсу не потому что муж парализован (это удобное обстоятельство, не причина). Она идёт, потому что в ней что-то задохнулось в этом доме с его библиотекой и безупречными приличиями — что-то такое, чему имени нет, но в груди от этого мерзкий холодок под рёбрами, постоянный. Тело у Лоуренса — язык. Постельная сцена — не пауза в романе, а кульминация. Вот в чём секрет, который не поняли ни Апдайк, ни сотни других.

Генри Миллер шёл другим путём. «Тропик Рака» (1934) — это не роман, это удар кулаком по столу. Никакой метафоры, никакого тумана — сырая, грубая физиология, смешанная с экзистенциальным отчаянием и парижским дождём; и как-то это работает, потому что честно. Во Франции книга вышла спокойно, в США была под запретом до 1961-го. Анаис Нин — его современница, его любовница, его полная противоположность в методе — писала эротику тонкую, как кружево. «Дельта Венеры» стала каноном жанра, причём написана была по заказу безымянного коллекционера, который платил по доллару за страницу и требовал: «Больше секса, меньше поэзии». Нин добавляла поэзии. Коллекционер платил. Все были довольны.

А что русская литература? Ну. Толстой написал про Анну Каренину и Вронского — и обрезал сцену до «...и стыд, и ужас, и счастье, и отвращение». Точка. Читатель додумывал сам. Тургенев намекал изящно. Достоевский вообще предпочитал нравственные муки — у него секс где-то за кадром, зато потом персонажи страдают так, что иногда интереснее. Набоков — отдельная история; он был мастером эстетической дистанции и умел написать про желание так, что текст физически нагревался — не произнося при этом ни одного прямого слова. Это, возможно, высший пилотаж: когда читатель сам себе дорисовал — и сам же потом с этим живёт.

Итак, что делает постельную сцену работающей? Три вещи — и только три. Первое: она должна быть неизбежной. Если читатель до неё добрался и думает «ну наконец-то» — всё правильно. Думает «и зачем это здесь?» — провал. Второе: она должна что-то менять. До сцены персонаж А; после — персонаж Б. Точка невозврата. Третье — тело здесь не главное. Лучшие постельные сцены в мировой литературе — это на семьдесят процентов что угодно, кроме секса: запах кожи, случайная мысль о матери, смешной звук с улицы. Деталь, которая делает момент человеческим.

Премия Bad Sex каждый год доказывает противоположное. Среди лауреатов последних лет — романист, описание у которого критики сравнили с инструкцией по сборке мебели (без иллюстраций). Рекордсмен по выдвижениям — Джон Апдайк, пять раз. Получил посмертно в 2008-м, через несколько месяцев после смерти. Сложно сказать, оценил бы он юмор. Скорее нет.

Сейчас жанр переживает странный ренессанс. «Пятьдесят оттенков серого» — да, придётся упомянуть — продались тиражом в 150 миллионов копий и убедили издателей: читатель готов к чему угодно. Проблема в том, что большинство это «что угодно» и производит: механически, без нерва, без того самого человеческого. Тело есть. Человека нет. Скучно. Порнография скучна не потому что откровенна — а потому что в ней нет никаких ставок. Ровно та же проблема у плохой литературной постельной сцены.

Хорошая постельная сцена — это не про смелость автора. Это про честность. Вот что страшнее всего: написать так, чтобы читатель не просто понял — а почувствовал что-то неудобное, узнаваемое, своё. Лоуренс это умел. Нин умела. Набоков — по-своему, через несколько слоёв стекла. Остальные тысячи романистов лезут в постель с героями — и выходят оттуда с премией за провал. Или, что хуже, с читателем, который тихо закрыл книгу на 127-й странице и больше не открыл.

Темнота. И тишина. И где-то посреди этой тишины — литература всё равно пытается найти слова для того, для чего слов, в общем-то, нет. Пока это так — будет и провал, и шедевр. И это, наверное, и есть причина, по которой мы продолжаем читать.

Спросите любого — кто лучше всего писал о страсти? Девять из десяти назовут что-то безопасное. «Ромео и Джульетта», скажут они. Или «Мастер и Маргарита». И отвернутся с видом человека, давшего правильный ответ.

Нет.

Шекспир писал о страсти как о болезни — быстрой, смертельной, немного театральной. Булгаков — о страсти как о чуде. Красиво, конечно. Но это не та страсть, которая жжёт за рёбрами, не даёт спать и толкает людей на поступки, за которые потом стыдно. Та страсть, которую все чувствовали — и мало кто осмеливался описать без прикрас. Вот об этом и поговорим. Без реверансов.

**Флобер: врач, препарирующий любовь**

Гюстав Флобер ненавидел романтику. Буквально — морщился от неё, как от кислого. При этом «Мадам Бовари» — возможно, самая точная книга о том, что происходит, когда страсть встречается с реальностью. Эмма Бовари хочет того любовного безумия, которое вычитала в дешёвых романах. Получает его. И это её убивает.

Флобер писал «Бовари» пять лет. Пять лет — с хирургической точностью вскрывая собственные иллюзии о любви, и иллюзии всех женщин своей эпохи заодно. Когда роман вышел в 1857 году, его сразу потащили в суд за «оскорбление нравственности». Что характерно — оправдали. Судьи, видимо, тоже кое-что узнали в этом тексте.

«Она думала о любви, о плеске листьев в саду, о луне» — и тут же, страницей позже — обычная измена в провинциальном отеле, запах пыли и дешёвых духов. Флобер умел показать расстояние между тем, чего человек хочет, и тем, что он получает. Это и есть страсть по Флоберу: не порыв, а пропасть.

**Толстой: он знал, чем это заканчивается**

Лев Толстой о страсти писал с видом человека, который всё это уже прожил и теперь предупреждает. «Анна Каренина» — не романтическая история. Предупреждение. Жёсткое, подробное, с именами.

Он писал Анну с нескольких реальных прототипов; одна из них, Мария Гартунг, однажды встретилась с ним на балу. Толстой потом записал в дневнике, что заметил в ней «что-то породистое и жёсткое одновременно». Вронский тоже не выдуман из воздуха. Понимал страсть как силу, которой нельзя управлять; можно только оседлать и скакать, пока не сбросит. Что с Анной и происходит. Прямо под поезд. Без метафор — буквально.

И при этом — читаешь и не можешь осудить. Ни её, ни Вронского. В этом и есть гениальность: он создал ситуацию, где правых нет. Просто живые люди и их живые желания; и общество, которому на эти желания откровенно плевать.

**Стендаль: трактат о том, как сходят с ума**

Стендаль написал «О любви» в 1822 году после того, как сам вдребезги влюбился в женщину по имени Метильда Висконтини-Дембовская. Она его, мягко говоря, не замечала.

Книга получилась странная. Не роман — скорее медицинский справочник для человека с температурой тридцать девять и бредом. Стендаль описывает «кристаллизацию»: влюблённый начинает видеть в предмете своей страсти совершенства, которых там нет. Ветка, брошенная в соляную шахту, через несколько месяцев покрывается кристаллами соли и выглядит как произведение искусства. Хотя это просто ветка. Метко. Горько. До обидного точно.

**Лоуренс: написал то, за что сажали**

Дэвид Герберт Лоуренс. Вот кто не боялся.

«Любовник леди Чаттерлей» писался в 1928 году в Тоскане — Лоуренс был уже болен туберкулёзом, знал об этом, и, судя по тексту, решил сказать всё, что думал, пока есть время. Книгу запретили в Великобритании на тридцать лет. Тридцать. Лет. В 1960 году издательство Penguin рискнуло выпустить полный текст — и судебный процесс превратился в культурный скандал. Прокурор на полном серьёзе спросил присяжных: «Хотели бы вы, чтобы ваша жена или служанка читала эту книгу?» Penguin выиграл. Жёны и служанки начали читать.

Лоуренс писал о страсти не как о романтическом томлении, а как о физической силе — настоящей, с весом и запахом. Его герои не вздыхают у окна; они живут в своих телах и считают это нормальным. Для 1928 года это была революция.

**Маркес: когда страсть ждёт пятьдесят лет**

Гарсиа Маркес сделал нечто вообще невозможное: написал историю любви, которая длится полвека — и не стала пошлой. «Любовь во время чумы» (1985) — это о человеке, который влюбился в девушку и прождал её пятьдесят один год, девять месяцев и четыре дня. Пока она не овдовела. Звучит как карикатура. На деле — один из самых пронзительных текстов о том, что страсть умеет делать с людьми на длинной дистанции.

Маркес говорил в интервью, что прообразом послужила история его собственных родителей. Отец ждал мать годами. Семья матери была против. В итоге — поженились, прожили вместе больше полувека. Иногда жизнь пишет лучше любого автора. Но только Маркес умел это записать так, чтобы не утратилось ни грамма правды.

**Анаис Нин: единственная, кто писала изнутри**

Все перечисленные — мужчины. Что неслучайно: в литературе страсть традиционно описывалась мужским взглядом. Женщина в тексте — объект. Пылает, падает, гибнет. Мужчина — субъект. Желает, теряет, страдает благородно.

Анаис Нин сломала эту схему. Её дневники и «Дельта Венеры» — страсть, описанная от первого лица женщины, которая не считала себя объектом ничьего взгляда. Написаны в 1940-х, опубликованы в 1977-м. Нин писала «Дельту» на заказ для анонимного коллекционера — тот платил доллар за страницу и просил «побольше страсти, поменьше поэзии». Нин отвечала в письмах: «Он думает, что страсть и поэзия — разные вещи. Он ошибается». И продолжала писать как хотела.

**Итог: кто же лучший?**

Никто.

То есть — нет одного лучшего. Флобер точнее. Толстой масштабнее. Стендаль честнее. Лоуренс смелее. Маркес нежнее. Нин — единственная, кто писала о страсти изнутри, а не снаружи. Страсть в литературе — не одна вещь у разных авторов. Флобер видит в ней ловушку. Толстой — приговор. Стендаль — болезнь. Лоуренс — право. Маркес — обещание. Нин — опыт, который принадлежит только тебе.

Выбирайте, какая из этих страстей ближе вам. Только честно. Потому что ваш выбор скажет о вас больше, чем о книгах.