Лента контента

Я таксидермист. В Таганроге, на Итальянском переулке, у меня мастерская — полуподвал с окнами вровень с тротуаром, так что с улицы видно только ноги прохожих да лапы собак. Тридцать два года я делаю мертвых похожими на живых.

Люди думают, это про чучела. Про лису с оскалом в краеведческом музее, про сову с расправленными крыльями над камином у какого-нибудь начальника. Отчасти так. Но настоящая работа — про глаза. Стеклянные глаза я заказываю в Германии, у старой мануфактуры под Лаушей; хорошие глаза стоят как две недели жизни. Дешевые вставишь — и лиса глядит мертво, плоско, как пуговица от пальто. Правильные — и человек, войдя в зал, вздрагивает: зверь провожает его взглядом до самой двери, поворачивая, кажется, голову.

Профессия приучает.

К запахам — формалин, квасцы, мездровый клей и еще что-то сладковатое снизу, к чему притерпеваешься на третий год и уже не различаешь; жена говорит, я и домой это приношу, в волосах. К словам, от которых чужие люди за столом кладут вилку. Мне-то что. Для меня «выделать», «набить», «посадить на манекен» — такие же будни, как для булочника «замесить». Смерть — это просто плохо законсервированная жизнь. Моя работа — остановить гниение и вернуть позу, в которой существо выглядит так, будто вот-вот вдохнет.

Пью чай с чабрецом. Собираю его сам, в июне, на берегу Миусского лимана, где вода стоячая и пахнет тиной и нагретым камышом; сушу пучками под потолком, и они висят там среди заготовок, как маленькие серые люстры. Не выношу чай в пакетиках — от него во рту вкус картона. Вот такие у меня, как выражается зять, «странности».

Мастерская моя — на спуске к морю. Утром иду от дома по Чехова, мимо лавки, где старик-грек торгует вяленым рыбцом и халвой, сворачиваю в Итальянский, и уже отсюда слышно Азов: он у нас не шумит, он вздыхает. Осенью весь город тонет в тумане, что натягивает с моря на Каменную лестницу, и фонари на ней светятся кругами, будто их обмотали ватой. Красиво. Тихо. Провинция, где ничего не происходит уже лет сто.

Он начал приходить в октябре.

По четвергам. Всегда в четверг, всегда к закрытию, когда я уже собирался гасить свет. Пожилой, сухой, в длинном пальто цвета мокрого асфальта и в перчатках, которые не снимал даже в тепле. Говорил с легким акцентом — таким мягким, картавым, как у старых немцев Поволжья или прибалтов. Представился Эдуардом Карловичем. Врачом. Бывшим.

— Мне сказали, вы умеете возвращать вид, — произнес он в первый раз, разглядывая мою цаплю на подставке. — Не чучело. Именно вид. Чтобы смотрелось, как при жизни.

— Стараюсь, — ответил я. — А что за зверь?

Он улыбнулся, но глаза не участвовали.

— Кукла. Большая старинная кукла. Наследство. Ей нужен... уход.

Заказ как заказ. Реставраторы кукол в городе есть, но он хотел именно меня — таксидермиста. «У вас руки для мертвого материала», — сказал он, и я, дурак, принял это за комплимент.

Привез он ее через неделю. Ящик. Длинный дощатый ящик в человеческий рост, который двое грузчиков заносили, кряхтя и косясь. Я расписался. Грузчики ушли слишком быстро — почти сбежали.

В ящике, под стружкой и вощеной бумагой, лежала женщина.

То есть — кукла. Я поправляю себя до сих пор: кукла. В человеческий рост, в шелковом платье цвета слоновой кости, с гипсовым, что ли, лицом, покрытым тонким слоем воска. Волосы настоящие, темные, забранные гребнем. Руки — тоже воск поверх чего-то твердого, с ногтями, с крохотными морщинками на костяшках. Работа изумительная. Только вот запах.

Я таксидермист. Я знаю этот запах. Его ни с чем.

Не кукла.

Я стоял и смотрел, а под ребрами у меня медленно наливался холодом какой-то мешок — тяжелый, мокрый. Хотелось выбежать на улицу и вдохнуть моря. Хотелось позвонить в милицию. Но руки уже, помимо меня, тянулись к лицу лежащей: профессия. Я приподнял прядь у виска. Под воском проступала кожа — настоящая, дубленая временем, натянутая на скулу, как пергамент на барабан.

Ее консервировали. Долго. Умело — и любяще, и коряво, как умеет только дилетант, читавший чужие книги. Гипс вместо истлевших тканей. Проволока внутри. Стеклянные глаза — мои же — лаушские, я узнал огранку зрачка, — вставленные не с той стороны, отчего казалось, что она косит, глядя одновременно в тебя и куда-то за спину.

— Ну как? — спросил Эдуард Карлович.

Я не слышал, как он вошел. Он стоял в дверях подвала, и туман валил из-за его спины в комнату, стелился по полу.

— Это человек, — сказал я. Голос сел. — Это... была женщина.

— Это Лидия, — поправил он мягко, будто я обмолвился в имени общей знакомой. — Моя жена. Врач сказал мне: «Ее больше нет». Пьяный был врач. Что он понимал.

Он прошел в комнату — тихо, по-домашнему, снял перчатки. Пальцы у него оказались длинные, с желтизной, в застарелых пятнах чего-то, въевшегося намертво.

— Она заболела давно. Грудью. Таяла у меня на руках. И когда все отвернулись, я не отвернулся. — Он сел на табурет у ящика и погладил восковую щеку. — Я забрал ее. Из земли забрал. Три ночи копал. И с тех пор мы вместе. Двадцать два года.

Двадцать два. Я считал в уме — и не мог. Все, что он говорил, было спокойно, тихо, почти нежно, и от этого спокойствия у меня во рту стало сухо, как от того самого пакетикового чая.

Он достал из кармана пальто маленький кассетник. Древний, обшарпанный. Нажал.

Сквозь шипение пробился знакомый голос — тот самый, надтреснутый, из моей молодости:

«Твое имя давно стало другим,
глаза навсегда потеряли свой цвет.
Пьяный врач мне сказал — тебя больше нет,
пьяный врач мне сказал, что тебя больше нет...»

— Наша песня, — сказал он и прикрыл веки. — Она любила. Мы танцевали под нее. Я хочу быть с тобой, слышите? Он все про меня написал, этот мальчишка. Все про меня.

Пленка тянула:

«Я хочу быть с тобой,
я так хочу быть с тобой...»

— Она осыпается, — продолжил он, открыв глаза. Теперь в них было дело. — Воск трескается. Гипс крошится. Мне самому уже не поднять инструмент, руки дрожат. А вы — мастер. Вы вернете ей вид. Понимаете? Не на месяц. Навсегда. Чтоб я мог смотреть на нее и дальше. Чтоб она смотрела на меня.

— Я вызову милицию, — сказал я. Тихо. И сам услышал, как жалко.

— Зачем? — искренне удивился он. — Вы же такой же, как я. Вы всю жизнь не даете мертвому уйти. Мы одной крови. Разница только в том, что я люблю свой материал.

Он встал. И между нами теперь был ящик, а за спиной у меня — стена, полки, банки. А между мной и дверью — он.

— Дверь я запер, пока вы любовались, — сказал Эдуард Карлович буднично, вытаскивая из ящика длинную, тускло блеснувшую спицу — из тех, на какие я сажаю позвоночник крупным птицам. — Одному мне ее больше не удержать. А вы останетесь. Здесь тепло, сухо. Хорошее место. Я умею делать так, чтобы вид сохранился надолго. Я научился. У меня было двадцать два года практики.

Он шагнул. Кассетник на полу все пел, зациклившись на одной строчке — «я хочу быть с тобой», «я хочу быть с тобой», — а ее стеклянные глаза, мои же, лаушские, косили из ящика прямо на меня, будто спрашивая: Ну что? Теперь и ты?

Я рванулся к окну — тому, вровень с тротуаром. За мутным стеклом по Итальянскому шли чьи-то ноги. Медленно. Мимо.

Я забарабанил.

Ноги остановились. Постояли.

И пошли дальше — в туман, к морю, которое не шумит, а только вздыхает.