Лента контента

Каждые двадцать лет у нас хоронят русскую литературу с таким пафосом, будто выносят Ленина второй раз. Вчера «после Толстого писать нечего», сегодня «после соцсетей никто не читает», завтра, видимо, «после нейросетей автор не нужен». Диагноз один и тот же: «упадок». Симптомы тоже вечные: «раньше было глубже», «язык испортился», «молодёжь тупеет».

Проблема в том, что русская литература никогда не была салоном благородных девиц с кружевным синтаксисом. Она всегда была дракой: между церковью и журналами, цензурой и автором, идеологией и живым человеком. Если это и упадок, то очень бодрый, шумный и, простите, исторически нормальный.

Вспомним XIX век, который у нас принято гладить по голове как «золотой». Гоголь в 1847-м выпускает «Выбранные места из переписки с друзьями» и получает от Белинского письмо, где критик фактически кричит: вы проповедуете смирение там, где людей давят сапогом. То есть даже тогда классиков не осыпали лепестками, их публично рвали на куски. И ничего, канон от этого не умер.

Достоевский, наш бренд уровня нефти и балета, тоже не сидел в вакууме «вечности». Он печатал романы в журнальных выпусках, жил в режиме дедлайнов и долгов, а читатель ждал продолжения как сейчас ждут новый сезон сериала. «Преступление и наказание» в 1866 году читали не в мраморе, а в бытовом шуме. Высокая литература, как ни странно, всегда была массовой технологией своего времени.

Толстой вообще устроил скандал на скандале. «Крейцерова соната» в 1890-м попала под цензурные ограничения из-за разговора о браке, сексе и лицемерии общества. Сегодня это назвали бы «токсичной дискуссией в ленте». Тогда это называли «опасным текстом». Суть не меняется: сильная литература всегда лезет туда, где приличные люди делают вид, что ничего не происходит.

XX век, который любят вспоминать как эпоху титанов, тоже был не парадом лауреатов. В 1946 году постановление Жданова разнесло Ахматову и Зощенко, превратив литературу в объект идеологической дрессировки. Потом пришёл самиздат: тексты печатали на машинках, перепечатывали через копирку, передавали из рук в руки как контрабанду смысла. Упадок? Скорее, экстремальный спорт для слов.

После 1991-го хор «всё кончилось» запел снова. И именно тогда выстрелили Пелевин, Сорокин, Улицкая, позже Прилепин и десятки авторов, которые спорили не только о стиле, но и о том, что вообще считать реальностью. Книжный рынок стал рынком по-настоящему: жестоким, шумным, коммерческим. Да, в нём много мусора. Но простите, в XIX веке графоманов тоже хватало, просто их не переиздают.

Что реально изменилось сегодня? Не «качество людей», а архитектура внимания. Роман больше не монополист на смысл: его конкуренты — видео, игры, подкасты, бесконечная лента. Писатель больше не жрец на кафедре, а участник драки за время читателя. Это неприятно для снобов, но полезно для литературы: приходится быть точнее, честнее и злее.

Аргумент «раньше читали больше» звучит грозно, пока не начинаешь считать. Читают по-другому: в телефоне, кусками, ночью, в дороге, в подписках, в аудио. Да, длинный роман труднее продать. Но короткая форма, нон-фикшн, жанровая проза и гибридные тексты растут. Это не похороны литературы, это её смена гардероба, иногда безвкусная, но живая.

Так в упадке ли русская литература? Если ждать от неё позы бронзового Пушкина на пьедестале — да, она «упала» и сломала каблук. А если помнить, что литература — это риск, конфликт и разговор на нервах эпохи, то она в рабочей форме. Русская литература не умерла. Она просто снова перестала быть удобной. И, честно говоря, именно в такие моменты она обычно и пишет свои лучшие страницы.

То, что должно было стать крупнейшим издательским скандалом десятилетия, обернулось настоящим культурным феноменом. Издательство Penguin Random House признало, что весь первый тираж нового романа американской писательницы Ханьи Янагихары «The Covenant» — 500 000 экземпляров — был напечатан с текстом в зеркальном отражении.

Сбой произошёл на одном из крупнейших полиграфических комплексов в Германии: при обновлении программного обеспечения печатных машин файл макета был автоматически отзеркален. Ошибку обнаружили только после того, как тираж уже поступил в розничные сети 14 стран.

«Мы были в ужасе, — признался директор по производству Маркус Фельдман. — Мы готовились к отзыву тиража и перепечатке, когда стали поступать первые отзывы покупателей.»

Реакция читателей оказалась совершенно непредсказуемой. Вместо волны возвратов издательство столкнулось с ажиотажным спросом. В социальных сетях зеркальные экземпляры мгновенно стали вирусным трендом: люди публиковали фотографии себя за чтением с зеркалом, снимали таймлапсы медленного, медитативного чтения, а нейробиолог из Кембриджа Элеонор Кросс заявила, что чтение зеркального текста активирует участки мозга, связанные с творческим мышлением.

На онлайн-площадках цена зеркального экземпляра подскочила до 85 долларов при розничной цене в 29. Весь тираж был распродан за 24 часа. Коллекционеры прогнозируют, что со временем стоимость может вырасти в десятки раз.

Сама Янагихара, автор знаменитого романа «Маленькая жизнь», отреагировала философски: «Мой роман — о том, как мы неправильно читаем друг друга, о зеркальности человеческих отношений. То, что текст буквально стал зеркальным, — это лучшая рецензия, которую можно себе представить.»

Издательство выпустит обычный тираж параллельно, но уже анонсировало лимитированную серию из 1 000 экземпляров в зеркальном исполнении с подписью автора — стоимостью 250 долларов за штуку. Предзаказ закрылся через 11 минут.

Книжные критики спорят: стоит ли считать зеркальный экземпляр самостоятельным арт-объектом или это всё-таки производственный брак, которому повезло?