Лента контента

Полковник не спал всю ночь. Он лежал в гамаке, слушая, как петух ворочается в своём ящике под навесом, и чувствовал, что слово, которое он произнёс, было единственным правильным словом за последние пятнадцать лет ожидания. Жена повернулась к стене и больше не издала ни звука. Он знал этот вид молчания — оно было тяжелее октябрьского дождя и гуще болотной воды, в которой тонули все их разговоры за последний год.

Утром он встал, как вставал каждое утро — с ощущением, что кости его собираются заново, как разобранное ружьё. Кофе не было. Он знал, что кофе не было, ещё до того как заглянул в жестянку, — по тому, как жена двигалась по кухне, не касаясь полок. Она готовила воду. Просто воду. Полковник выпил чашку горячей воды, стоя у двери, и посмотрел на улицу, где октябрь наконец уступил место ноябрю, но ничего не изменилось, кроме того, что лужи стали чуть мельче.

— Сегодня пятница, — сказал он.

Жена не ответила. Она перебирала что-то в сундуке — он слышал деревянный стук крышки и шорох ткани. Полковник знал, что она ищет: последнее, что ещё можно продать. Но в сундуке давно не осталось ничего, кроме воспоминаний, а воспоминания на рынке не берут даже в долг.

Он вышел на улицу, не надев шляпу, и сразу пожалел об этом, потому что солнце ударило его по макушке, как молоток по гвоздю. Городок лежал в утренней дрёме. Турок Мойсес ещё не открывал свою лавку. Несколько женщин несли корзины к реке. Полковник прошёл мимо бильярдной, мимо портняжной мастерской, мимо кабинета доктора, который ещё спал или делал вид, что спит, — в этом городке разница была невелика.

У почтовой конторы уже стояли трое. Полковник встал четвёртым. Он стоял так каждую пятницу на протяжении пятнадцати лет — и каждый раз его сердце делало одно лишнее движение, когда катер показывался из-за поворота реки. Сегодня катер опаздывал. Полковник ждал. Он умел ждать лучше, чем кто-либо в этом городке, лучше, чем кто-либо во всей стране, — он ждал с тем особенным упрямством, которое не имеет ничего общего с надеждой и всё — с привычкой.

Катер пришёл в одиннадцать. Почтовый служащий — тот же человек с жёлтым лицом и руками, которые всегда были влажными, — раздал корреспонденцию. Газета для доктора. Два письма для Мойсеса. Каталог для кого-то, кто давно уехал из городка.

Полковнику ничего не было.

Он знал это заранее. Он знал это пятнадцать лет. Но каждую пятницу что-то внутри него — что-то меньше надежды и больше рефлекса — заставляло его приходить сюда и стоять, и ждать, и смотреть, как почтовый служащий качает головой.

— Полковнику ничего, — сказал служащий, не глядя на него.

— Я знаю, — ответил полковник.

Он развернулся и пошёл домой. По дороге он остановился у лавки Мойсеса, которая уже открылась и пахла пряностями и пылью. Турок сидел за прилавком и обмахивался газетой.

— Полковник, — сказал Мойсес, — я слышал, что бои назначены на январь.

— Я тоже слышал.

— Ваш петух в форме?

Полковник подумал о петухе, который сидел в ящике и ел кукурузу, купленную в долг. Петух ел лучше, чем он сам, лучше, чем его жена, лучше, чем кто-либо в их доме. Петух был единственным существом в этом хозяйстве, которое не знало, что такое голод.

— Петух в форме, — сказал полковник.

Он пошёл дальше. Солнце уже стояло в зените, и улица была пуста, как его желудок. У дома Агустина — сына, которого убили из-за того, что он передавал листовки на петушиных боях, — полковник остановился. Он делал это каждый раз, хотя в доме давно жили другие люди. Новая занавеска в окне. Красная. Агустин ненавидел красный цвет.

Дома жена сидела на кровати и смотрела в стену. Перед ней на покрывале лежали часы — те самые часы, которые полковник носил сорок лет и которые перестали ходить в тот день, когда он перестал их заводить.

— Я отнесу их Альваро, — сказала жена. — Он даст за них что-нибудь.

— Нет, — сказал полковник.

— Тогда мы умрём с голоду.

— Мы не умрём.

Полковник сел на табурет и посмотрел на свои руки — длинные, сухие, точные руки, которые когда-то держали оружие и подписывали капитуляцию.

— Я знаю, потому что в январе петух будет драться, — сказал он.

Жена закрыла глаза. Она слышала это столько раз, что слова потеряли значение и стали просто звуком — как скрип гамака или стук дождя по крыше.

— До января два месяца. Чем мы будем питаться два месяца?

Полковник не ответил. Он вышел во двор, где петух стоял в своём ящике и смотрел на него круглым оранжевым глазом. Это был хороший петух — сын того петуха, которого Агустин растил для боёв. Полковник присел на корточки и посмотрел на птицу. Петух вытянул шею и издал короткий хриплый звук, похожий на вопрос.

— Я тоже не знаю, — сказал полковник петуху.

В тот вечер пришёл доктор. Он принёс газету и банку кофе, которую поставил на стол, не говоря ни слова, — так, будто она всегда здесь стояла. Жена полковника взяла банку и ушла на кухню, и через минуту в доме запахло кофе, и этот запах был таким мощным и настоящим, что полковник на секунду забыл обо всём.

— Я прочитал в газете, — сказал доктор, — что пенсионное ведомство закрыто на реорганизацию.

— Что это значит?

— Это значит, что дела, которые были в производстве, передадут в новое ведомство. Всё начнётся сначала.

Полковник отпил кофе. Он был горький и горячий, и от него по телу прошла волна, похожая на маленькое землетрясение.

— Сначала, — повторил он.

— Да.

— Я ждал пятнадцать лет.

— Я знаю.

Они помолчали. Где-то на реке гудел катер — вечерний, грузовой, который не возил почту.

— Но есть и хорошая новость, — сказал доктор. — Новое ведомство обязано рассмотреть все дела в течение шести месяцев. Это закон.

— Законы — это бумага, — сказал полковник. — А бумагу можно порвать.

— Можно, — согласился доктор. — Но иногда не рвут.

Когда доктор ушёл, полковник вышел на порог. Жена встала рядом. Они стояли молча, и впервые за долгое время это молчание было не тяжёлым, а просто — молчанием. Где-то за домами пропел чужой петух, и их петух ответил из ящика яростным, уверенным криком.

— Ты правда веришь, что он победит? — спросила жена.

— Я не верю, — сказал полковник. — Я знаю.

Она хотела спросить, откуда он знает, но не спросила, потому что в голосе мужа было что-то, чего она не слышала с тех пор, как он вернулся с войны — шестьдесят лет назад, молодой и тощий, с глазами, которые видели слишком много. Это было не упрямство и не безумие. Это было нечто, для чего в их языке не существовало слова — нечто среднее между достоинством и голодом, между гордостью и нищетой, нечто, что позволяет человеку выстоять ещё один день, и ещё, и ещё — не потому, что он надеется, а потому, что отказывается перестать стоять.

В ту ночь полковник впервые за много месяцев заснул быстро. Ему приснился катер, который пришёл не в пятницу, а в среду, и почтовый служащий протянул ему конверт — толстый, казённый, с печатью, — и полковник взял его и не открыл. Он просто держал его в руке, чувствуя его вес, и этого было достаточно. Во сне ему не нужно было знать, что внутри. Во сне достаточно было держать.

Он проснулся на рассвете от крика петуха. Петух вышел из ящика, расправил крылья и ударил шпорой по земле — коротко, точно, как боксёр, проверяющий удар. Полковник смотрел на него и думал, что в январе, когда петух выйдет на арену, он, полковник, будет стоять в первом ряду — голодный, в латаном костюме, с пустыми карманами — и это будет правильно. Потому что есть вещи, которые важнее еды, и важнее денег, и важнее писем, которые не приходят.

Петух снова ударил шпорой по земле. Солнце поднималось над рекой. Начинался ноябрь — предпоследний месяц перед боями. Полковник выпрямился, расправил плечи и пошёл в дом варить воду, потому что кофе из докторской банки хватит ещё на три дня, а дальше — дальше он что-нибудь придумает. Он всегда что-нибудь придумывал. Он придумывал уже семьдесят пять лет, минута за минутой, и не собирался останавливаться.