Лента контента

Городской архив в Вологде занимает бывший купеческий дом на Благовещенской. Толстые стены, сводчатые потолки, холодно даже в июле — камень за двести лет так и не научился держать тепло. Я разбираю домовые книги. Те самые амбарные тетради в коленкоре, куда полвека от руки вписывали: кто прописан, кто прибыл, кто выбыл. Из какого города приехал, в какой уехал. Дата. Подпись паспортистки.

Работа тихая, пыльная, честная. Мертвые чернила, мертвые люди, мертвые адреса. Я к этому привык за одиннадцать лет и думал, что меня уже ничем не проймешь.

Думал.

В тот день я описывал книгу по дому номер шесть на Пролетарской. Год начала — пятьдесят восьмой. Обычная тетрадь, распухшая от сырости, страницы волной. Я сверял номера квартир, ставил в опись, диктовал сам себе под нос — привычка, от нее в тишине не так одиноко.

Квартира одиннадцать. И там, третьей строкой снизу, — моя фамилия.

Фамилия у меня не сказать что редкая. Соколов. Пол-России Соколовы. Я даже усмехнулся: ну надо же, тезка почти. Провел пальцем по строке. Имя. Отчество. Год рождения.

Мои.

Все три — мои. До буквы, до цифры. Соколов Андрей Игнатьевич, тридцать восьмого года. Я семьдесят третьего. То есть человек, вписанный сюда в пятьдесят восьмом, по бумаге старше меня на тридцать пять лет — и при этом это я. Мой год рождения указан рядом, в графе, семьдесят третий, черным по желтому. А дата прописки — пятьдесят восьмой. Пятнадцать лет до того, как я родился.

Я сел. Просто сел на холодный табурет и минуты три смотрел в страницу, не думая ничего. Голова была пустая и звонкая, как ведро.

Потом включился рассудок — он у меня всегда включается, я же архивист, я всю жизнь среди чужих ошибок. Описка. Паспортистка перепутала графы, влепила чей-то чужой год рождения не в ту клетку. Однофамилец, однополчанин по алфавиту, совпадение имени-отчества — на всю область таких Соколовых Андреев наберется десяток. Я даже успокоился немного.

А потом дочитал строку до конца.

В графе «выбыл» стояла дата. Свежая. Понимаете, вся тетрадь выцвела до цвета чая, чернила расплылись, буквы сливаются. А эта запись — черная, резкая, будто вписали вчера. И не пером, не той послевоенной ручкой-вставочкой, какими велись все остальные строки. Шариковой. Обычной синей шариковой ручкой, которых в пятьдесят восьмом в Вологде просто не было — их и в Москве-то были единицы.

Кто-то вписал эту строку недавно. В книгу, которая одиннадцать лет пролежала в опечатанном фонде, куда захожу только я.

Я наклонился к дате. Прочитал. Перечитал.

«Выбыл» — и число. Ближайший четверг. Через три дня от того самого дня, когда я это читал.

Почерк.

Я долго не хотел это признавать, честно. Крутил тетрадь и так, и эдак, подставлял под лампу. Но почерк был мой. Не похожий — мой. С той же петлей у заглавной «В», с тем же наклоном, с той дурацкой черточкой, которой я перечеркиваю семерку с детства, потому что в институте препод по палеографии вбил: семерку черкай, иначе спутают. Я так пишу тридцать лет. И так была написана дата в книге пятьдесят восьмого года.

Объяснение есть. Я его для себя собрал, по кирпичику, чтоб уснуть.

Совпадение имени — бывает. Кривой год рождения от усталой паспортистки — бывает сплошь и рядом. Свежая паста — реставратор мог подновить угасающий текст, у нас реставраторы иногда обводят исчезающие строки, это в порядке вещей, я сам такие видел. А почерк… у людей одной школы почерк похож, нас всех учили по одним прописям, все мы пишем плюс-минус одинаково, это самовнушение — увидеть в чужой руке свою.

Все сходится. Правда сходится.

Кроме одного.

Дом номер шесть на Пролетарской снесли в шестьдесят первом — я потом проверил по другим фондам, все чисто, есть акт. Дома нет уже шестьдесят с лишним лет. А я живу на Пролетарской, шесть. Новый дом, панельный, семьдесят девятого года постройки, поставили на том же пятне, где стоял старый. Квартира одиннадцать.

Моя квартира.

Сегодня среда. Я не пошел на работу. Сижу дома, на Пролетарской, шесть, в одиннадцатой, и пишу вам это от руки — потому что руке своей я теперь не доверяю, и хочу видеть, как она выводит буквы, хочу быть уверен, что это пишу я, а не то, что водит ею иногда.

За окном светло. Тихо. Соседи вернулись с дач, во дворе смеются дети.

Завтра четверг.

Я никуда не собираюсь выходить. Просто на всякий случай посидю дома. Дверь запер. Хотя, если по-честному, я до сих пор не понимаю, что там написано в графе «выбыл». Выбыл — это ведь не обязательно… это может значить просто «съехал». Переехал. Убыл в другой город. Так пишут про живых.

Так ведь пишут про живых.