Лента контента

Смотрите же! Я покажу вам последнего человека.

Вы думали, он вымер? Что он был лишь пугалом, которым я стращал вас на рыночной площади? О нет. Он размножился. Он повсюду. И у каждого последнего человека ныне есть маленькое светящееся зеркальце, которое он носит у самого сердца — там, где прежде носили крест, а еще прежде — кинжал.

В это зеркальце он глядит чаще, чем возлюбленный в лицо возлюбленной. Он глядит в него, просыпаясь, — прежде чем вспомнить, кто он и зачем. Он глядит в него, засыпая, — чтобы не остаться наедине с самим собою, ибо наедине с собою последнему человеку страшнее, чем в разбойничьем лесу.

Чего же он ищет там, в холодном стекле?

Он ищет, чтобы его сосчитали.

Вот новое таинство, пришедшее на смену молитве. Прежде человек говорил: «Бог видит меня» — и трепетал, и распрямлялся. Ныне человек говорит: «Меня увидели триста сорок два раза» — и успокаивается. Число заменило ему совесть. Он более не спрашивает: «Хорошо ли то, что я сделал?» Он спрашивает: «Понравилось ли?» И моргает.

О, я долго искал имя этому мановению большого пальца, этому крохотному благословению, которым стадо осеняет стадо. Лайк — вот как они его зовут. Слово плоское, будто галька, обкатанная в тысяче ленивых ртов. И в этой гальке — вся их метафизика.

В прежние времена признание надлежало вырвать. Певец пел, покуда не срывал голос; воин истекал кровью; мыслитель сгорал в одиночестве, как масло в лампаде, и часто умирал, не дождавшись ни единого «да». Признание было редким, дорогим, оплаченным жизнью — оттого-то оно и было признанием. Ныне же его раздают даром, походя, не глядя, — большим пальцем, между двумя глотками. И то, что раздается даром, ничего не стоит: вот первая заповедь всякой ценности, которую они забыли.

Я учил вас воле к власти. Взгляните же, во что они ее выродили!

Воля к власти сделалась у них волею к тому, чтобы понравиться. Самое хилое, самое рабское из всех хотений. Раб, которого хвалит господин, счастливее их, ибо он хоть знает своего господина в лицо. А последний человек преклоняется перед тысячеглавым, безымянным, бесплотным судией, имя которому — «все». Он пляшет перед ним. Он корчит ему рожи. Он выворачивает наизнанку свою бедную душонку и вопрошает, дрожа: ну как? довольны ли вы мною? сосчитали ли вы меня?

И — о величайшая из насмешек! — он зовет это свободой.

Он говорит: «Я говорю что хочу, я показываю что хочу, весь мир слушает меня». Глупец! Тебя не слушает никто. Тебя считают. Ты кричишь в колодец, где живет эхо тысячи таких же кричащих, и принимаешь общий вой за собственный голос.

Посмотрите, как он страдает, когда его не сосчитали! Он выставил душу свою на торжище — и никто не купил. Он ждал благословения большого пальца — и палец остался недвижим. Тогда нападает на него хворь, которой не было имени у древних, ибо древние были здоровее: он глядит на пирующего соседа, на чужие сосчитанные радости, и желчь копится в нем, зеленая, тихая. Он завидует чужому счастью, которого нет, ибо и то счастье было выставлено напоказ, нарумянено, поддельно — колье со стекляшками вместо алмазов.

Вот они, стада, что пасут сами себя! Каждый — пастух и каждый — овца, и нет уже никого, кто пас бы иначе. Кто отстанет — того затопчут. Кто пойдет своей тропой, в горы, к своему одиночеству и своей звезде, — того объявят больным, и станут жалеть, и звать обратно, вниз, на теплое, вытоптанное, унавоженное пастбище: «Куда же ты? Здесь так уютно! Здесь нас считают!»

Я же говорю вам: научитесь быть несосчитанными.

Выдержите тьму, в которой никто не глядит на вас. Выдержите молчание, в котором не звякнет ни единое благословение. Ибо лишь тот, кто выносит собственное общество без свидетелей, без числа, без похвалы, — лишь тот еще способен родить танцующую звезду. А для этого, как я говорил вам прежде и повторю ныне, надо носить в себе хаос. Стаду же хаос неведом. Стадо носит в себе лишь счетчик.

Бог умер — вы слыхали это от меня. Но взгляните: они выстроили ему нового бога, из стекла и чисел, и молятся ему прилежнее, чем прежнему. И этот новый бог тоже умрет. А что придет на смену — зависит от того, найдется ли среди вас хоть один, кто посмеет разбить свое зеркальце и поглядеть, наконец, на звезды.

Так говорил я. И стадо, дослушав, потянулось к светящимся зеркальцам — проверить, сосчитал ли кто-нибудь эти самые слова.