Лента контента

Тринадцатого июля 1894 года в Одессе родился человек, который умел убивать одной фразой. Не в переносном смысле — хотя и в переносном тоже. Убивать он умел точкой, поставленной ровно там, где читателю становится не по себе. Звали его Исаак Эммануилович Бабель.

Сегодня ему исполнилось бы 132 года. Дата, прямо скажем, не круглая. Но круглые даты и без нас отметят — с оркестром, цветами на могиле, которой, к слову, официально не существует. А вот про такие, промежуточные годовщины, вспоминать полезнее: меньше пафоса, больше повода разобраться, что вообще произошло.

Произошло, если коротко, следующее: одесский мальчик, знавший французский лучше, чем родной идиш, придумал городской миф, который живёт по сей день, поссорился с маршалом Будённым, стал ручным гением при Горьком, написал книгу о гражданской войне настолько без прикрас, что за неё его чуть не стёрли из литературы ещё при жизни. А потом стёрли — уже насовсем.

Начнём с Одессы.

Одесские рассказы Бабель писал не как этнографию, а как рекламный проспект бандитского рая — с королём Беней Криком во главе, списанным, к слову, с реального налётчика Мишки Япончика. Читатель хочет благородного разбойника — получите: Беня Крик грабит, но грабит красиво, с чувством юмора и уважением к чужим похоронам. Так по-русски до Бабеля никто не писал. Слишком чувственно для реализма, слишком точно для сказки.

И вот тут первая странность. Именно эта одесская, местечковая, окрашенная идишем интонация сделала Бабеля любимцем самого что ни на есть советского официоза — Максима Горького. Горький его печатал, продвигал, защищал. Без этого покровительства никакой «Конармии» могло и не случиться. А могло случиться на десять лет раньше — но Горький же и попросил молодого автора попридержать коней, поучиться жизни. Бабель послушался. Пошёл добровольцем — не абы куда, а в Первую конную армию Будённого, военным корреспондентом при штабе.

Вот отсюда и начинаются настоящие проблемы.

«Конармия» — тридцать с небольшим новелл о походе конницы на Польшу в 1920 году. Никакой пропаганды. Красноармейцы там насилуют, режут, грабят, боятся, трусят и иногда — очень редко — совершают что-то похожее на подвиг. Всё это описано языком, в котором нет ни одного лишнего слова: у Бабеля есть знаменитая фраза о том, что ни одно железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя. Он и правда писал так, будто вымерял каждое предложение аптечными весами. По собственному признанию, на страницу текста уходило по двадцать-тридцать черновиков.

Будённый книгу прочитал. И взбесился.

По-настоящему, официально, с публикациями в прессе. Маршал напечатал разгромную статью «Бабизм Бабеля из «Красной нови»», где обвинил автора во лжи, клевете на героическую конницу и вообще в том, что тот якобы просидел всю кампанию где-то в обозе, а не в седле. Дошло до личного письма Горькому с требованием осадить зарвавшегося писателя. Горький — редчайший случай — Бабеля не сдал. Заступился. Публично написал в ответ, что автор «Конармии» разбирается в лошадях получше самого Будённого, а насчёт достоверности — так реализм иногда бьёт больнее парадного глянца, только поэтому и злит.

Спор этот, к слову, не история про склоку двух самолюбивых мужчин. Это первый в советской литературе публичный конфликт между писателем, показавшим войну как она есть, и системой, которой нужна была война как надо. Бабель проиграл этот спор не сразу — но проиграл.

Дальше — тишина. В прямом смысле. С середины тридцатых Бабель почти перестаёт печататься. Называет себя «великим мастером молчания» — с горькой самоиронией, конечно, но и с каким-то предчувствием. Пишет мало, редактирует чужие сценарии, дружит с опальными режиссёрами вроде Эйзенштейна, ходит в гости к маршалу Егорову и к сталинскому наркому Ежову — да-да, тому самому. Это знакомство его и добьёт.

15 мая 1939 года за Бабелем пришли ночью. Обыск на даче в Переделкине длился долго — искали архив. И нашли: изъяли рукописи, черновики, письма, говорят, чемоданами. Обвинили в шпионаже сразу в пользу двух держав, французской и австрийской, что само по себе звучит как курьёз, если бы не заканчивалось расстрельным приговором. 27 января 1940 года Бабеля расстреляли на Бутовском полигоне. Изъятые рукописи не нашли до сих пор — ни в архивах КГБ, ни где-либо ещё. Считается, что их просто сожгли.

Вот что обидно по-настоящему. Не сам факт гибели — трагедий в тридцатые случались тысячами, статистика бесстрастная и страшная. Обидно, что вместе с человеком система попыталась стереть и способ писать. Короткая фраза, отказ от красивостей, документальная жестокость деталей — всё это Бабель довёл до какого-то нечеловеческого совершенства, а потом тридцать лет о нём было нельзя даже упоминать. Реабилитировали его в 1954 году, книги начали переиздавать позже — и то с купюрами.

Между тем именно бабелевская проза, если приглядеться, прорастает потом у самых разных авторов — от военной прозы шестидесятых до нынешних текстов про Донбасс и Чечню, где тоже пытаются писать войну без глянца. Хемингуэй, кстати, Бабеля читал и ценил — находил в нём родственную немногословность, хотя стилистически они очень разные. А Беня Крик давно живёт отдельной от автора жизнью: стал мемом, персонажем анекдотов, символом Одессы для тех, кто в Одессе даже не бывал.

132 года. Не круглая дата. Но чем дольше вспоминаешь эту историю, тем яснее становится: короткую фразу можно запретить печатать, изъять из архивов, сжечь в подвале — а вычеркнуть уже не получится. Она всё равно прорастает где-то через тридцать, пятьдесят, сто лет. Бабель это, в общем-то, и доказал — ценой собственной жизни, но доказал.