Лента контента

Третья смена лифта

Антон устроился ночным лифтёром в старый жилой дом на Петроградской стороне в середине ноября, когда от Невы уже тянуло ледяной сыростью. Работа казалась сказочной для студента-заочника: сидишь в кабине с полуночи до шести утра, возишь редких жильцов, а в перерывах читаешь конспекты. Платили немного, зато давали комнатку в полуподвале — можно было не тратиться на общагу.

Дом был старый, дореволюционный, с широкими лестничными пролётами и лепниной на потолках, которую никто не реставрировал лет пятьдесят. Лифт — тоже старый, с решётчатой шахтой, деревянной кабиной и латунными кнопками, отполированными тысячами пальцев. Шесть этажей, шесть кнопок. Антон выучил их наизусть в первую же ночь.

Первые три смены прошли без происшествий. Жильцы попадались редко — пожилая дама с пятого с болонкой, парень со второго, возвращавшийся из бара, иногда кто-то с верхних этажей, кого Антон не запоминал. Между вызовами он сидел на откидном стульчике внутри кабины, подсвечивая конспект фонариком, потому что плафон в лифте мигал и жужжал так, что от него болела голова.

На четвёртую ночь, около двух часов, лифт дёрнулся и поехал вверх. Антон не нажимал кнопку. Он подумал, что кто-то вызвал с этажа, и выпрямился, приготовившись открыть дверь. Кабина остановилась. Табло показывало цифру «4». Антон раздвинул решётку, потом внешнюю дверь.

На площадке никого не было.

Он постоял, прислушиваясь. Тишина — густая, плотная, как бывает только в старых домах после полуночи. Где-то далеко внизу капала вода. Антон закрыл двери и нажал кнопку первого этажа.

Лифт не поехал.

Вместо этого кабина снова дёрнулась — и поползла вверх. Медленно, с натужным гулом механизма. Антон смотрел на табло: 5... 6...

Лифт не остановился на шестом.

Табло мигнуло, и на нём появилась цифра, которой Антон никогда раньше не видел. Не «7» — скорее что-то похожее на перевёрнутую «4», как будто сегмент индикатора сломался. Кабина встала. Механизм замолчал.

Антон стоял, глядя на решётку. За ней была стена шахты — серая, в потёках, с торчащими кое-где проводами. Никакого этажа. Просто стена.

Он нажал кнопку первого этажа. Лифт помедлил — и послушно поехал вниз.

Антон рассказал об этом дневному лифтёру, Борису Палычу, пожилому мужчине с усами цвета табачного дыма. Тот пожал плечами.

— Механизм старый. Заедает иногда. Ты главное не дёргай решётку, когда он так делает. И не выходи.

— Куда выходить? Там стена.

Борис Палыч посмотрел на него как-то странно и повторил:

— Не выходи.

Следующей ночью лифт снова поехал на несуществующий этаж. Но на этот раз, когда кабина остановилась, за решёткой была не стена.

Была площадка.

Точнее — намёк на площадку. В щель между прутьями решётки Антон видел кафельный пол, тускло отражающий свет плафона. Стены, выложенные белой плиткой — как в старой больнице или в морге. И коридор, уходящий куда-то вглубь, туда, где свет кабины уже не доставал.

Антон не открыл дверь. Он вцепился в кнопку первого этажа и давил на неё, пока лифт не поехал вниз. Пальцы дрожали. Он списал это на холод.

Но потом он заметил кое-что ещё. Когда кабина проезжала мимо шестого этажа на пути вниз, он услышал звук. Тихий, ритмичный. Как будто кто-то стучал костяшками пальцев по металлу решётки — изнутри шахты.

Тук. Тук-тук. Тук.

Антон прижался спиной к стенке кабины и не дышал до самого первого этажа.

Он хотел уволиться. Но комнатка в полуподвале, конспекты, сессия через месяц — всё это держало крепче страха. Он убедил себя, что это нервы, недосып, игра воображения в темноте.

На шестую ночь лифт поехал наверх в половине третьего. Антон уже привык — он положил конспект, встал, ждал. Кабина проехала шестой этаж. Табло снова показало странный символ. Кабина остановилась.

За решёткой была площадка с белым кафелем.

И на этот раз на площадке кто-то стоял.

Антон не мог разглядеть — фигура стояла в самом начале коридора, где свет уже истончался до желтоватого пятна. Человек. Или что-то в форме человека. Неподвижное. Стоящее лицом к лифту.

Антон не мог понять, видит ли он лицо. Казалось, что видит — бледное пятно на месте лица, — но черты не складывались ни во что конкретное. Как будто кто-то нарисовал овал и забыл дорисовать остальное.

Он нажал кнопку. Лифт не двигался.

Фигура шагнула ближе.

Один шаг. Антон услышал звук подошвы по кафелю — мягкий, влажный. Фигура стала чуть отчётливее. Тёмная одежда — не то пальто, не то халат. Руки вдоль тела. И лицо — по-прежнему без черт, как замазанное, как выцветшая фотография.

Антон бил по кнопкам. По всем сразу. Лифт молчал.

Фигура сделала ещё шаг. Теперь она стояла прямо перед решёткой. Антон чувствовал — не видел, а именно чувствовал — что она смотрит на него. Чем — непонятно. Но смотрит.

И тогда он услышал голос. Не снаружи — внутри головы, как мысль, которая не принадлежала ему.

«Открой».

Одно слово. Тихое. Терпеливое. Как будто его произносили уже много раз и готовы были произносить ещё столько же.

Рука Антона потянулась к рычагу решётки. Он смотрел на свою руку, как на чужую, — пальцы двигались плавно, уверенно, будто знали, что делать. Он сжал рычаг.

И в этот момент лифт дёрнулся вниз.

Кабина рухнула — не упала, но поехала так быстро, что у Антона подкосились ноги. Этажи мелькнули за решёткой — шесть, пять, четыре — и лифт встал на первом с лязгом, от которого задрожал весь дом.

Антон выполз из кабины. Руки тряслись. Он сел прямо на пол вестибюля и просидел так до утра, не в силах подняться.

Утром он пошёл к Борису Палычу.

— Я видел кого-то. Там, наверху. На этаже, которого нет.

Борис Палыч молчал долго. Потом достал из кармана пачку «Беломора», закурил прямо в вестибюле — чего обычно не делал — и сказал:

— До тебя было трое ночных. Первый уволился через неделю. Ничего не объяснил, просто ушёл. Второй продержался месяц. Потом его нашли утром в кабине — живого, но он не мог говорить. До сих пор не может. Третий...

Он затянулся.

— Третий открыл дверь.

— И что с ним?

Борис Палыч посмотрел на него долго, как будто решал — говорить или нет.

— А третьего не нашли.

Антон уволился в тот же день. Собрал вещи из полуподвальной комнатки, вызвал такси и уехал к знакомым на другой конец города.

Но вот что не давало ему спать. Не фигура без лица. Не голос в голове. Не история Бориса Палыча.

А то, что когда лифт рванул вниз и его рука сорвалась с рычага, он успел увидеть — на долю секунды, в щель между прутьями — что фигура улыбалась. Чем — непонятно. У неё не было рта.

Но она улыбалась.

***

Три недели спустя Антон ехал в метро поздно вечером. Вагон был почти пуст. Поезд остановился между станциями — бывает, ничего необычного. Свет мигнул.

И табло над дверьми, которое обычно показывало название следующей станции, мигнуло и выдало странный символ.

Перевёрнутую четвёрку.

Антон медленно повернул голову к окну вагона. В чёрном стекле, за его собственным отражением, в глубине тоннеля, стояла фигура.

Она стояла и ждала.

Терпеливо.

В здании городской библиотеки семь этажей. Это знают все — вахтёр Степаныч, который сидит за стойкой тридцать лет, библиотекари, постоянные посетители. Семь этажей, последний — технический, с вентиляцией и серверной. Так написано в плане эвакуации, так значится в документах БТИ. Семь.

Женя была аспиранткой третьего года. Она писала диссертацию по истории городского самоуправления и почти жила в библиотеке — приходила к открытию, уходила к закрытию. Иногда задерживалась — Степаныч знал её в лицо и не гнал, если она засиживалась на полчаса.

В тот вечер она задержалась дольше обычного. Степаныч уже ушёл, свет в вестибюле погас, а Женя сидела на четвёртом этаже, дописывая конспект. Когда спохватилась, было десять вечера. Лифт не работал — его отключали после восьми. Оставалась пожарная лестница.

Женя толкнула тяжёлую металлическую дверь и вышла на лестничную клетку. Бетонные ступени, железные перила, тусклые плафоны через этаж. Она пошла вниз.

И прошла мимо таблички «3». Потом «2». Потом «1».

Дверь на первом этаже была заперта.

Женя подёргала ручку — не поддалась. Магнитный замок, электронный пропуск. У неё был только читательский билет. Она вспомнила, что внизу есть выход в подвал, а оттуда — на задний двор. Но спускаться в подвал пустого здания ночью не хотелось.

Она решила подняться обратно на четвёртый — там окна выходят на улицу, можно постучать, привлечь внимание. Женя пошла вверх.

Третий этаж. Четвёртый. Дверь тоже заперта — магнитный замок сработал при общем отключении. Пятый. Заперто. Шестой. Заперто.

Седьмой. Заперто.

Женя стояла на площадке седьмого этажа и смотрела вверх. Лестница продолжалась.

Ещё один пролёт. Такой же, как остальные — бетонные ступени, железные перила. Но на стене не было таблички с номером. И пыли было больше — она лежала на ступенях ровным серым слоем, нетронутая. Никто здесь не ходил давно.

А на площадке наверху горел свет.

Не мигал, не мерцал — ровный желтоватый свет плафона, закрытого решёткой. Такой же, как на остальных этажах, только ярче, будто лампочку поменяли недавно.

Женя стояла и смотрела. Здание — семь этажей. Она это знала. Но лестница шла вверх, и там горел свет, и на площадке была дверь. Обычная пожарная дверь, серая, металлическая, с горизонтальной ручкой.

Она поднялась. Каждый шаг оставлял чёткий след в пыли. На площадке она остановилась и посмотрела вниз — её следы были единственными. Посмотрела на дверь. На ней не было номера, не было таблички, не было ничего. Просто дверь.

Женя нажала на ручку. Дверь открылась.

За ней был коридор. Длинный, узкий, освещённый такими же плафонами. Пол — серый линолеум, стены — бежевая краска. Всё как на других этажах, только... тише. Звуки шагов Жени вязли в воздухе, как в вате. Она слышала своё дыхание, но не слышала эха.

По обеим сторонам коридора были двери. Женя насчитала шесть — по три с каждой стороны. На первой висела табличка. Женя подошла ближе.

«Читальный зал №8».

Восьмого читального зала не существовало. Она это точно знала — их было четыре, по одному на втором, третьем, четвёртом и пятом этажах.

Женя заглянула через стеклянное окошко в двери. Внутри — столы, стулья, лампы с зелёными абажурами. Всё как в обычном читальном зале. Только за столами сидели люди.

Женя отпрянула.

Она прижалась к противоположной стене и заставила себя посмотреть снова. Люди сидели за столами — пять или шесть человек. Они не двигались. Сидели, склонившись над книгами, неподвижные, как восковые фигуры. Женя видела руки на страницах, согнутые спины, наклонённые головы. Ни один не перевернул страницу. Ни один не шевельнулся.

Она перешла к следующей двери. «Отдел периодики». Заглянула. То же самое — люди за столами, неподвижные, склонённые над газетами и журналами. Женя вгляделась в ближайшего — мужчина в сером костюме, с аккуратно зачёсанными волосами. Газета перед ним пожелтела от времени.

Третья дверь. «Каталог». Женя заглянула и увидела ряды каталожных шкафов — деревянных, с латунными ручками. За ними стояла женщина. Она стояла спиной к двери и перебирала карточки. Её руки двигались — медленно, механически, как заведённый автомат. Левая рука вынимала карточку, правая ставила обратно. Одну и ту же. Снова и снова.

Женя попятилась. Она дошла до середины коридора и остановилась. Свет в дальнем конце мигнул. Один раз. И в этот момент все люди за стёклами одновременно подняли головы.

Женя не стала смотреть. Она развернулась и побежала к лестнице. Толкнула дверь — та не поддавалась. Нажала ручку — заперто. Магнитный замок. Как на всех этажах.

Она дёрнула ещё раз. И ещё. Дверь не открывалась.

За спиной послышался звук. Тихий, ритмичный. Шаги. Много шагов — мягких, одинаковых, синхронных. Они шли по коридору. К ней.

Женя не оборачивалась. Она навалилась на дверь всем весом — и та вдруг подалась, распахнулась, и Женя вывалилась на лестничную площадку. Упала на колени, вскочила, бросилась вниз по ступеням. Седьмой этаж, шестой, пятый — она бежала, не останавливаясь, перепрыгивая через ступени, пока не добралась до первого.

Дверь на первом этаже была открыта.

Женя выбежала в вестибюль, пересекла его и толкнула входную дверь. Ночной воздух ударил в лицо — тёплый, майский, живой. Она стояла на ступенях библиотеки, дышала и дрожала.

Утром она пришла к Степанычу.

— На седьмом этаже лестница идёт выше, — сказала она.

Степаныч посмотрел на неё долгим взглядом.

— Нет там ничего выше. Крыша.

— Я была там. Там коридор. Двери. Читальный зал.

— Нет. Там. Ничего. — Он произнёс каждое слово отдельно. Потом снял очки и протёр их. Руки у него дрожали.

— Степаныч...

— Послушай меня, — сказал он тихо. — Ты не была на восьмом этаже. Восьмого этажа нет. И никогда не поднимайся выше седьмого. Поняла?

Он надел очки и уставился в свой журнал. Разговор был окончен.

Женя поднялась на седьмой этаж днём, при людях. Дверь на пожарную лестницу открылась легко. За седьмой площадкой была глухая стена. Никакого пролёта, никаких ступеней. Бетонная стена с потёками воды.

Но на полу, прямо у стены, в тонком слое пыли были следы. Её следы — кеды тридцать седьмого размера. Они поднимались к стене и обрывались. Как будто она прошла сквозь бетон.

А рядом с её следами были другие. Много других. Разного размера, разной формы — туфли, ботинки, сандалии. Все шли в одном направлении.

Вверх. К стене, которая когда-то была дверью.

И ни одного следа обратно.