Лента контента

Восемьдесят четыре года. В таком возрасте приличные писатели либо уже умерли, либо пишут мемуары о том, как умирали понемногу. Джон Ирвинг — ни то ни другое. Что характерно.

Родился он 2 марта 1942-го в Эксетере, штат Нью-Гэмпшир. Семья с хитрой предысторией: мать вышла замуж за Колина Ирвинга, чью фамилию маленький Джон и получил. Биологический отец — военный лётчик Джон Уоллес Блантли — оставался загадкой несколько десятилетий. Представьте: человек пишет романы о поиске идентичности, о незаконнорождённости, о тайнах семьи — и при этом сам десятки лет не знает, кто его настоящий отец. Вот и первый роман прямо в жизни, без всякой выдумки.

О дислексии. У Ирвинга она есть. Была — с детства. Слова плыли, буквы путались, учителя смотрели с жалостью. Та жалость — отличное топливо для злости. Злость — топливо для прозы. Из мальчика, которому тяжело читать, вышел один из самых продаваемых американских романистов второй половины XX века. Парадокс? Ну и ладно. Бывает.

Борьба. Одно слово — и сразу ключевое. Ирвинг серьёзно занимался греко-римской борьбой, дошёл до уровня тренера и тренировал её потом годами. Борцовский ковёр как метафора у него не случаен — сам автор от этого никогда не открещивался. В его книгах персонажи борются. С судьбой, с похотью, с семьёй, с прошлым, с выбором — который никогда не бывает чистым. Никто не побеждает красиво. Никто не падает без урона для противника.

«Мир глазами Гарпа» — 1978 год. Книга о писателе, его матери-феминистке, его жизни и его нелепой, страшной гибели. Читаешь — и не понимаешь: это трагедия или чёрная комедия? Мерзкий такой вопрос, на который автор намеренно не даёт ответа. Мать Гарпа, Дженни Филдс, стала феминистской иконой раньше, чем читатели успели решить, нравится им это или нет. Медведи бродят по страницам — живые, настоящие, совершенно неуместные в контексте. Насилие происходит внезапно и страшно. А потом — шутка. Или нет.

Роман стал бестселлером. Экранизация 1982-го с Робином Уильямсом — тоже. Ирвинг проснулся знаменитым. Что он с этим сделал? Написал следующую книгу.

«Правила виноделов» — 1985-й, и это другой разговор. Врач в сиротском приюте делает подпольные аборты в 1940-е; мальчик Гомер Уэллс выбирает, как жить — по правилам, написанным теми, кто никогда не был в его ситуации, или по своим. Морально неудобная книга; противники абортов ненавидели Ирвинга публично и шумно. Сторонники права на выбор любили его не менее шумно. Сам автор в итоге написал сценарий к экранизации 1999 года и получил «Оскар» за лучший адаптированный сценарий. Что само по себе выглядит как финал хорошего романа: герой проходит через всё дерьмо и добирается до награды с усмешкой, а не с торжеством.

«Молитва об Оуэне Мини» — 1989-й. Тут уже серьёзнее некуда. Мальчик знает, что умрёт. Точно знает — дату, обстоятельства, смысл. И идёт к этому осознанно, без истерики. Голос у Оуэна особый — в книге его реплики набраны заглавными буквами. РАЗДРАЖАЕТ ПОНАЧАЛУ. ПРИВЫКАЕШЬ. НАЧИНАЕШЬ СЛЫШАТЬ ЗА ЭТИМ ЧТО-ТО ЖИВОЕ. Роман о вере и её отсутствии, о дружбе между неравными людьми, об Америке, потерявшей невинность во Вьетнаме, — и о том, может ли один маленький человек быть инструментом чего-то огромного или просто жертвой слепой случайности. Ирвинг не объясняет, что правда. Хитрый.

Курт Воннегут. Нельзя не упомянуть. Ирвинг учился у него в Айовской писательской мастерской — легендарном рассаднике американских литераторов. Воннегут был Воннегутом: циничным, блестящим, с усами. Ирвинг взял у него темп и умение разрушать пафос одной фразой. Пошёл в другую сторону — к большому реалистическому полотну, густо населённому и густо прожитому. Воннегутовская лёгкость у него потяжелела. Зато обросла мясом и костями.

Что отличает Ирвинга от литературных современников — так это упрямство. Постмодернизм гремел, экспериментальная проза расцветала, умные журналы писали о деконструкции и ненадёжном нарративе. Ирвинг сидел и писал длинные романы с чёткими сюжетами, прописанными персонажами и концовками — настоящими, где что-то разрешается. Пусть не хорошо. Пусть болезненно. Но разрешается. Консерватор от литературы? Наоборот — бунтарь, которому совершенно всё равно на чужие тренды.

Темы его не меняются от романа к роману. Сексуальность — часто табуированная, неловкая, иногда вызывающая. Потеря — почти всегда внезапная и насильственная, без предупреждения. Семья — источник травмы и единственное спасение от неё же, одновременно. Судьба — механизм, который работает независимо от твоих планов и молитв. И медведи. Медведи — почти всегда.

Его последние работы — «В одной персоне» (2012), «Авеню тайн» (2015), «Последний подъёмник» (2022) — свидетельствуют: восемь десятилетий не смягчили ни стиль, ни темы. В «В одной персоне» главный герой — бисексуал в Вермонте 1960-х, и это написано без извинений и без скидок на эпоху. В «Последнем подъёмнике» — полтора тысячи страниц семейной саги, снова лыжные курорты, снова утраты, снова судьба как лавина. Он всё так же лезет в неудобные места. Всё так же ставит своих героев в ситуации, из которых нет выхода с чистыми руками.

Может, в этом и есть его главный урок. Не в ответах — в вопросах, которые остаются после последней страницы, как заноза под кожей. В дискомфорте, который хорошая книга должна оставлять — как синяк после борцовского приёма. Проходит. Но пока болит — знаешь: было настоящим.

С днём рождения, Джон Ирвинг. Восемьдесят четыре — это не возраст. Это тираж.

Есть писатели, которых читают. Есть писатели, которых экранизируют. А есть Джон Ирвинг — которого и читают, и экранизируют, и ненавидят, и боготворят, и всё равно не могут объяснить, почему у него в каждом романе медведь.

Сегодня ему 84. И он всё ещё борется. В прямом смысле — он бывший борец вольного стиля, тренер, человек, который считает схватку на ковре лучшей метафорой для жизни. Или для написания книг. Или для одного и того же.

Начнём с того, что Ирвинг — дислексик. Это важно. Человек, которому в детстве буквы разбегались по странице как тараканы от света, стал одним из самых словесно щедрых романистов американской литературы. Несправедливость? Нет. Логика. Именно те, кому текст даётся с кровью, понимают его цену. Он переписывал страницы по пятнадцать раз — не из перфекционизма, а потому что иначе не мог. Буквально не мог.

Диккенс. Вот кто его сделал.

В Университете Айовы молодой Ирвинг попал в мастерскую Курта Воннегута — и это была бы красивая история про передачу таланта из рук в руки, если бы сам Ирвинг не признавал: Воннегут его скорее озадачил, чем научил. Зато Диккенс — вот кто по-настоящему влез в голову и там остался. Длинные романы, гротескные персонажи, сентиментальность, которая почему-то не раздражает, трагедия, которая умудряется быть смешной. «Мир по Гарпу» — это Диккенс в Новой Англии с примесью феминизма и транссексуальности. Объяснить это можно. Переварить — другой вопрос.

1978 год. «Мир по Гарпу» выходит и немедленно становится тем, чем становятся редкие книги: событием. Не бестселлером — именно событием. Люди спорили. Феминистки были в ярости — и одновременно в восторге. Консерваторы хватались за голову. Критики делились примерно пополам: одни говорили «гений», другие — «балаган». Робин Уильямс сыграл Гарпа в экранизации 1982 года, и это, честно говоря, было идеальное попадание: такой же нервный, такой же смешной и такой же готовый разрыдаться в любую секунду.

Про «Правила виноделов» нужно говорить отдельно — хотя бы потому, что это редкий случай, когда писатель получил «Оскар» за сценарий к экранизации собственной книги. 1999 год, Академия, статуэтка — всё как положено. Но важнее другое: роман об абортах, сиротах и яблочном сидре умудрился быть одновременно политически острым и человечески тёплым. Это почти невозможно. Ирвинг как-то умудрился.

А потом — «Молитва об Оуэне Мини». Вот здесь уже не смешно совсем. То есть смешно тоже есть, но в груди что-то дёргается примерно с третьей страницы и не отпускает до последней. Мальчик с маленьким телом и огромным голосом, который знает дату своей смерти. Вьетнам, вера, предназначение. Критики называли это лучшим американским романом о религии со времён «Над пропастью во ржи». Ну, это уже перебор, но роман действительно выбивает почву из-под ног.

Ирвинг — человек с фиксациями. Это не диагноз, это творческий метод. Медведи — да, они есть почти везде. Борьба. Венский декаданс (он жил в Вене, он любит Вену болезненной любовью туриста, который задержался на десятилетие). Проститутки как персонажи с достоинством. Одинокие матери. Искалеченные тела — не из садизма, а как способ показать: вот как жизнь обращается с людьми, и вот как люди с этим живут.

Про его стиль говорят «старомодный». Это и похвала, и упрёк одновременно. Ирвинг не модернист, не постмодернист — он рассказчик. Он сидит напротив тебя и говорит: «Слушай, что было». Длинные романы, много персонажей, много времени, много смертей. Смерти у него случаются внезапно и нелепо — потому что так и бывает, а не потому что автор выстраивает драматический момент. Персонаж жил-жил, и вот — нет. Кто-то назовёт это жестокостью. Ирвинг назовёт это честностью.

Восемьдесят четыре года. Большинство людей в этом возрасте либо пишут мемуары, либо перестают писать вообще. Ирвинг продолжает. Его последние романы уже не те горячечные конструкции, что «Гарп» или «Отель Нью-Гэмпшир» 1981 года — они медленнее, тщательнее, иногда тяжеловеснее. Но в них всё та же убеждённость: жизнь заслуживает того, чтобы её записали. Полностью. Без купюр. Со всеми медведями.

Что остаётся от Ирвинга? Не темы, не персонажи, не сюжеты — хотя и они тоже. Остаётся ощущение, что за текстом стоит человек, которому всё это важно. По-настоящему важно. Который переписывал страницы пятнадцать раз не ради редактора, а потому что иначе — нечестно. Это редкость. Это, пожалуй, и есть то самое, что отличает литературу от просто книг.