Писатель, который борется на ковре и плачет над Диккенсом: 84 года Джону Ирвингу

Есть писатели, которых читают. Есть писатели, которых экранизируют. А есть Джон Ирвинг — которого и читают, и экранизируют, и ненавидят, и боготворят, и всё равно не могут объяснить, почему у него в каждом романе медведь.

Сегодня ему 84. И он всё ещё борется. В прямом смысле — он бывший борец вольного стиля, тренер, человек, который считает схватку на ковре лучшей метафорой для жизни. Или для написания книг. Или для одного и того же.

Начнём с того, что Ирвинг — дислексик. Это важно. Человек, которому в детстве буквы разбегались по странице как тараканы от света, стал одним из самых словесно щедрых романистов американской литературы. Несправедливость? Нет. Логика. Именно те, кому текст даётся с кровью, понимают его цену. Он переписывал страницы по пятнадцать раз — не из перфекционизма, а потому что иначе не мог. Буквально не мог.

Диккенс. Вот кто его сделал.

В Университете Айовы молодой Ирвинг попал в мастерскую Курта Воннегута — и это была бы красивая история про передачу таланта из рук в руки, если бы сам Ирвинг не признавал: Воннегут его скорее озадачил, чем научил. Зато Диккенс — вот кто по-настоящему влез в голову и там остался. Длинные романы, гротескные персонажи, сентиментальность, которая почему-то не раздражает, трагедия, которая умудряется быть смешной. «Мир по Гарпу» — это Диккенс в Новой Англии с примесью феминизма и транссексуальности. Объяснить это можно. Переварить — другой вопрос.

1978 год. «Мир по Гарпу» выходит и немедленно становится тем, чем становятся редкие книги: событием. Не бестселлером — именно событием. Люди спорили. Феминистки были в ярости — и одновременно в восторге. Консерваторы хватались за голову. Критики делились примерно пополам: одни говорили «гений», другие — «балаган». Робин Уильямс сыграл Гарпа в экранизации 1982 года, и это, честно говоря, было идеальное попадание: такой же нервный, такой же смешной и такой же готовый разрыдаться в любую секунду.

Про «Правила виноделов» нужно говорить отдельно — хотя бы потому, что это редкий случай, когда писатель получил «Оскар» за сценарий к экранизации собственной книги. 1999 год, Академия, статуэтка — всё как положено. Но важнее другое: роман об абортах, сиротах и яблочном сидре умудрился быть одновременно политически острым и человечески тёплым. Это почти невозможно. Ирвинг как-то умудрился.

А потом — «Молитва об Оуэне Мини». Вот здесь уже не смешно совсем. То есть смешно тоже есть, но в груди что-то дёргается примерно с третьей страницы и не отпускает до последней. Мальчик с маленьким телом и огромным голосом, который знает дату своей смерти. Вьетнам, вера, предназначение. Критики называли это лучшим американским романом о религии со времён «Над пропастью во ржи». Ну, это уже перебор, но роман действительно выбивает почву из-под ног.

Ирвинг — человек с фиксациями. Это не диагноз, это творческий метод. Медведи — да, они есть почти везде. Борьба. Венский декаданс (он жил в Вене, он любит Вену болезненной любовью туриста, который задержался на десятилетие). Проститутки как персонажи с достоинством. Одинокие матери. Искалеченные тела — не из садизма, а как способ показать: вот как жизнь обращается с людьми, и вот как люди с этим живут.

Про его стиль говорят «старомодный». Это и похвала, и упрёк одновременно. Ирвинг не модернист, не постмодернист — он рассказчик. Он сидит напротив тебя и говорит: «Слушай, что было». Длинные романы, много персонажей, много времени, много смертей. Смерти у него случаются внезапно и нелепо — потому что так и бывает, а не потому что автор выстраивает драматический момент. Персонаж жил-жил, и вот — нет. Кто-то назовёт это жестокостью. Ирвинг назовёт это честностью.

Восемьдесят четыре года. Большинство людей в этом возрасте либо пишут мемуары, либо перестают писать вообще. Ирвинг продолжает. Его последние романы уже не те горячечные конструкции, что «Гарп» или «Отель Нью-Гэмпшир» 1981 года — они медленнее, тщательнее, иногда тяжеловеснее. Но в них всё та же убеждённость: жизнь заслуживает того, чтобы её записали. Полностью. Без купюр. Со всеми медведями.

Что остаётся от Ирвинга? Не темы, не персонажи, не сюжеты — хотя и они тоже. Остаётся ощущение, что за текстом стоит человек, которому всё это важно. По-настоящему важно. Который переписывал страницы пятнадцать раз не ради редактора, а потому что иначе — нечестно. Это редкость. Это, пожалуй, и есть то самое, что отличает литературу от просто книг.