Лента контента

У Валеры была примета: если после смены на приборке ровно ноль-ноль, значит, день был честный.

Сегодня было ноль-ноль-две. Две минуты сверху. Мелочь, а неприятно.

Он гнал пустую «газель» через ночной Саратов в парк — по Московской, мимо темных витрин, мимо единственного работающего ларька, где Гиви продавал шаурму круглые сутки и, кажется, никогда не спал. Радио бубнило что-то про пробки, которых в час ночи не было и быть не могло. Валера его слушал не ради смысла. Ради голоса.

Двенадцать лет на сорок седьмом маршруте. Вокзал — Юбилейный, через центр. Он этот маршрут во сне ездил, буквально: жене рассказывал, что снятся ему остановки, одна за другой, «следующая — улица Чернышевского», и просыпался с этой фразой на губах.

У старого моста горел фонарь. Один из трех — остальные город чинить не спешил лет пять.

И под фонарем стоял человек.

Поднял руку.

Валера притормозил. Не думая — рука сама легла на рычаг, нога на тормоз, двенадцать лет рефлекса. Только потом, когда «газель» уже шипела тормозами у обочины, до него дошло: маршрут-то закрыт. Ночь. Он в парк едет. Пустой.

Ну да ладно. Человек стоит, ночь, район глухой. Подвезем.

Дверь сложилась гармошкой.

Пассажир вошел. И Валера сразу понял, что что-то не то — не глазами понял, а спиной, тем самым местом между лопаток, которым водитель за годы учится чувствовать салон.

Пассажир был длинный. Слишком. Он не сгибался под низкой крышей «газели» — он как-то… умещался, будто крыша сама чуть подвинулась, чтоб ему было удобно. Пальто до пола, темное, мокрое, хотя дождя не было три дня. Лица Валера не разглядел. Шляпа? Капюшон? Просто темнее, чем должно быть темно.

— На Юбилейный, — сказал пассажир. Голос ровный, вежливый. И холодный, как ручка двери зимой.

— Смена кончилась, — сказал Валера. Сам не знал, зачем спорит. — Я в парк.

— Я заплачу вдвое.

Вот тут бы Валере газануть и высадить его к чертовой матери. Он потом сто раз это себе прокрутит. Но двенадцать лет маршрутки — это не только рефлекс тормозить на поднятую руку. Это еще и другой рефлекс, поглубже.

Пока не заплатили — не поеду.

— Сначала касса, — сказал Валера и протянул руку к ящичку с мелочью. Ладонь у него, он заметил, не дрожала. Странно. Между лопаток холодрыга, а рука спокойная. Организм у человека умнее хозяина, давно замечено.

Пассажир помолчал. Долго. Секунд пять. Или десять — кто их считал.

Потом в подставленную ладонь легла монета.

Тяжелая. Холодная. И — Валера скосил глаза — не рубль. Не пятерка. Кругляш тусклого металла, с профилем какого-то мужика в короне, надпись по краю буквами не нашими. И от монеты по руке пошел холод — не металлический, а вот прямо в кость, до локтя.

— Это че? — спросил Валера. — Это не деньги.

— Это плата, — сказал пассажир. — За провоз. Одна душа — одна поездка. Такая цена. Всегда была.

И Валеру наконец накрыло.

Он понял, куда — точнее, кого — впустил. Понял, что мост этот старый, что под ним река, что «остановка у моста» есть в его маршрутном листе, но на ней сроду никто не садился, вообще никто, за двенадцать лет ни разу. И что монета в его руке — это не за проезд.

Это вместо проезда. Его, Валеры.

Одна душа — одна поездка.

В салоне стало тихо-тихо. Радио заткнулось само. Только двигатель тарахтел на холостых, родной, дизельный, единственная живая душа тут, кроме Валеры.

И вот в этой тишине Валера сделал то, что умел лучше всего.

Он стал спорить о деньгах. Как с зайцем, который сунул пятихатку и требует сдачу с тыщи.

— Стоп-стоп-стоп, — сказал он, и голос у него был не испуганный, а въедливый, скандальный, базарный. — Ты мне тут не мухлюй. Одна душа — одна поездка? А поездка-то докуда? До Юбилейного? Так это, дорогой, полмаршрута. Я тебя от моста до Юбилейного везу — это шесть остановок. А ты мне суешь полную стоимость и хочешь всю душу забрать? Да за шесть остановок тариф — четверть! Я по счетчику работаю, не по беспределу.

Пассажир — Валера прямо почувствовал — растерялся.

— Так… не положено, — сказал он. И впервые в холодном голосе царапнуло что-то живое. — Плата фиксированная. Одна поездка.

— «Не положено»! — Валера аж развернулся на сиденье, тыча пальцем. — Мне тоже много чего не положено! Мне не положено ночью на закрытом маршруте пассажиров брать, а я взял, по доброте! Ты условия читал? Провоз до конечной — вот это полная цена. А до промежуточной — по зонам. Ты до какой зоны едешь?

— До… Юбилейного.

— Вторая зона! — торжествующе объявил Валера. — С тебя четверть монеты. А остальное — сдача. Давай, отсыпай сдачу, у меня тут не благотворительность.

И он протянул холодную монету обратно.

Повисла пауза. Двигатель тарахтел. Где-то далеко, в живом городе, гуднула другая машина.

А потом монета в Валериной ладони… потеплела. Стала легче. И профиль коронованного мужика на ней смазался, поплыл, будто воск на солнце.

— Сдачи нет, — сказал пассажир очень тихо.

— Тогда, — сказал Валера, и сам не поверил, что говорит это существу из-под моста, — тогда едешь бесплатно. Первый раз, в виде исключения. Но чтоб больше без мелочи не садился. Понял? Дверь открой, вон, на светофоре выйдешь.

Пассажир встал. Умещаясь под крышей, которая опять как будто подвинулась. У двери он обернулся — и на секунду Валера увидел там, в темноте под шляпой, два огонька. Не злых. Скорее… удивленных.

— Ты первый, кто торговался, — сказал пассажир. — За все годы. Все просто платили.

Дверь сложилась. Он вышел на пустую ночную улицу — и не пошел никуда, просто перестал быть, растворился между двух нечиненых фонарей.

Монета в Валериной руке рассыпалась холодной трухой.

Он доехал до парка на автомате. Сдал машину. Механик Петрович зевнул, глянул на путевой лист и присвистнул:

— Валер, ты чего накрутил? У тебя тут по счетчику лишняя поездка висит. От моста. С нулевой выручкой. Заяц, что ль?

— Заяц, — сказал Валера. — Еще какой заяц.

Он шел домой пешком, хотя обычно ездил. Хотелось живого асфальта под ногами.

А утром, разбирая карманы куртки, он нашел ее. Одну холодную капельку металла в шве, которая не рассыпалась. Круглую, тусклую, с оплывшим профилем мужика в короне.

Сдачу.

Валера долго смотрел на нее на кухонном столе, при честном утреннем свете. Потом убрал в спичечный коробок и коробок — в бардачок «газели».

Вдруг снова сядет. Надо будет чем-то отдавать.