Лента контента

В самый глухой час ночи, когда даже ветер засыпает в кронах деревьев, а звёзды опускаются так низко, что кажется — протяни руку и коснёшься, — маленькая девочка Агата услышала, как в старом колодце за бабушкиным домом кто-то тихо поёт.

Голос был серебряный, тонкий, похожий на звон капель о камень. Не человеческий и не птичий — а такой, каким, наверное, могла бы петь сама вода, если бы у неё было горло и дыхание.

Агата лежала на узкой кровати у окна, под лоскутным одеялом, которое бабушка сшила из старых платьев. За окном стоял август — последний, самый тёплый, самый звёздный. Бабушка уехала на три дня к тёте Зине в соседнюю деревню, и Агата впервые в жизни осталась в доме одна. Ей было одиннадцать, и она считала себя достаточно взрослой, чтобы не бояться.

Но голос из колодца — это было что-то новое.

Она накинула бабушкину шерстяную шаль — ту, что пахла мятой и сухими яблоками, — и вышла на крыльцо. Сад был залит молочным лунным светом. Каждая яблоня отбрасывала чёткую тень, и казалось, что у деревьев выросли вторые, тёмные кроны, лежащие на траве.

Колодец стоял в дальнем углу сада — древний, поросший мхом, с деревянным журавлём, который давно не поднимал вёдра. Бабушка говорила, что колодцу больше ста лет и что воду из него не берут — «не та вода». Агата никогда не спрашивала, что это значит.

Но этой ночью из его глубины поднималось мягкое голубоватое сияние, словно кто-то зажёг на дне фонарик, обёрнутый в шёлк.

Агата подошла ближе. Трава под босыми ногами была мокрой от росы и холодной, как стекло. Она заглянула в колодец.

Там, далеко внизу, в круглом зеркале воды, отражалась не луна. Отражалось лицо — маленькое, бледное, с огромными глазами цвета речной воды. Существо смотрело на Агату снизу вверх и улыбалось.

— Ты кто? — шёпотом спросила Агата.

— Я — Тишина, — ответило существо, и голос его поднимался из колодца, как туман поднимается с озера. — Я живу на дне этого колодца с тех пор, как его выкопали. Я храню лунную воду.

— Лунную воду?

— Каждое полнолуние луна роняет в колодец одну каплю. За сто лет набралось довольно много. Лунная вода может одно: она показывает то, что ты забыл.

Агата задумалась. Она не помнила, чтобы что-то забывала. Уроки, имена, дни рождения — всё было на месте.

— Я ничего не забыла, — сказала она.

— Все так говорят, — ответила Тишина и снова улыбнулась. — Но попробуй. Опусти ведро.

Журавль заскрипел, когда Агата потянула за рукоять. Верёвка была влажной и пахла илом. Ведро ушло вниз, плеснуло — и вернулось полным воды, которая светилась изнутри, как жидкий лунный камень.

Агата поставила ведро на край колодца и заглянула.

В воде она увидела комнату — не бабушкину, другую. Светлую, с высокими окнами и белыми занавесками. У окна стояла женщина с тёмными волосами, заплетёнными в косу, и держала на руках младенца. Женщина пела — ту самую мелодию, что разбудила Агату.

— Это моя мама, — прошептала Агата.

Она знала это не потому, что помнила лицо. Мама умерла, когда Агате было два года, и у бабушки не осталось фотографий — сгорели при пожаре вместе со старым домом. Агата знала это так, как знают сердцем — без слов, без доказательств.

— Она пела тебе каждый вечер, — сказала Тишина из глубины. — Эту колыбельную. Ты забыла мелодию, но не чувство. Поэтому тебе всегда хорошо засыпается под звук воды.

Агата смотрела, и в лунной воде мама покачивала её, маленькую, и пела, и за окном в той комнате тоже была ночь, и тоже светила луна — та же самая луна, что сейчас висела над яблонями.

Потом картина изменилась. Агата увидела себя — совсем маленькую, года три, — на этом самом дворе. Она сидела у колодца и разговаривала с кем-то внутри. Бабушка стояла на крыльце и улыбалась.

— Я приходила к тебе раньше? — удивилась Агата.

— Каждый вечер, пока тебе не исполнилось пять. Потом ты решила, что я тебе приснилась, и перестала приходить.

— Мне жаль.

— Не жалей. Так устроены дети — они забывают волшебство, чтобы научиться жить без него. А потом, когда становятся достаточно сильными, могут вспомнить.

В ведре вода мерцала всё тише. Картины таяли, как тает узор на замёрзшем стекле, когда подышишь на него. Но прежде чем последний образ исчез, Агата увидела ещё одно: рыжий кот с белой грудкой сидел на краю колодца и смотрел на неё. Тот самый кот, что жил у бабушки и пропал прошлой осенью. Бабушка думала, что он ушёл в лес. Но кот сидел в лунной воде, живой, и мурлыкал.

— Где он? — быстро спросила Агата.

— Спит в сарае за поленницей. Вернулся сегодня к закату, пока ты читала. Просто ты не слышала.

Агата подняла голову. Из-за сарая, бесшумно ступая по мокрой траве, шёл рыжий кот. Он был худой и пыльный, с репейником в хвосте, но глаза его горели янтарным огнём, и он шёл прямо к Агате, как будто знал, что она будет здесь.

Она подхватила его на руки. Кот уткнулся мордой ей в шею и заурчал так громко, что, казалось, загудел сам колодец.

— Спасибо, — сказала Агата, глядя в глубину.

— За что? — спросила Тишина.

— За всё. За маму. За песню. За Рыжика.

— Ты сама всё это помнила. Я только показала.

Свечение в колодце стало угасать. Вода в ведре потеряла сияние и стала обычной — прозрачной, холодной, пахнущей землёй и камнем.

— Ты будешь здесь? — спросила Агата. — Если я приду снова?

— Я всегда здесь, — ответила Тишина, и голос её стал совсем тихим, как шелест песка на дне. — Каждое полнолуние. Но в следующий раз тебе покажется, что это был сон. Так тоже бывает. Не сердись на себя.

— Я запомню.

— Может быть. А может быть, просто будешь знать, что где-то в глубине есть что-то тёплое. Этого достаточно.

Агата вылила лунную воду обратно в колодец — ей показалось, что так правильно. Капли упали далеко внизу с мелодичным звоном, и последний отблеск голубого света скользнул по стенкам и погас.

Она вернулась в дом с Рыжиком на руках. Кот свернулся у неё в ногах, тяжёлый и тёплый, как грелка. За окном луна прошла свой высший путь и начала спускаться к горизонту, и яблони тихо шептались между собой о чём-то своём, яблоневом.

Агата закрыла глаза. В голове, сама собой, зазвучала мелодия — та, из колодца, та, что пела мама. Простая, всего пять нот, повторяющихся снова и снова, как волна, набегающая на берег.

Она не знала, запомнит ли утром. Может быть, Тишина права, и всё покажется сном. Но сейчас, в этот самый глухой час ночи, когда мир спит и звёзды опускаются так низко, что можно коснуться, — сейчас она помнила всё.

И этого было достаточно.

Рыжик мурлыкал. Луна светила. Где-то в глубине старого колодца тихо звенела вода.

И ночь, большая и добрая, укрыла их всех — дом, и сад, и колодец, и девочку с котом — своим тёмным, звёздным, бесконечным одеялом.