Лента контента

В московской высотке на Котельнической набережной я лифтер. Ночная смена — моя, дневную не беру принципиально: днем тут толчея, лица, разговоры про погоду. А ночью — только я, кабина из красного дерева и панель с лампочками. Двадцать восемь этажей. Каждая лампочка — чей-то вызов. Загорелась — значит, кому-то не спится.

Работа простая. Смотреть и слушать.

Я знаю в этом доме всех. Не по фамилиям даже — по звуку. Профессорша с двенадцатого закрывает дверь два раза, потом дергает ручку — проверяет. Инженер с двадцать первого возвращается в час ночи, пахнет коньяком и мокрым пальто, всегда просит остановить чуть раньше, чтобы пройтись пешком один пролет — стыдится, что пьет. На пятом жила старуха, Клавдия Петровна; в марте увезли, простыни выносили комом. Теперь квартира пустая. Я про такие вещи говорю спокойно, буднично — ну умерла и умерла, дом-то не резиновый, кто-то должен освобождать место. Меня жена за это ругала, пока была жена.

Чай я пью из термоса, крепкий, чифир почти. И бутерброд с килькой — хлеб черемушкинский, чуть подсохший, так вкуснее. На полке в моей будке — коробка из-под монпансье, туда я складываю все, что люди роняют в кабине. Пуговицы. Билет в Малый театр за прошлый год. Детская варежка. Однажды нашел вставную челюсть — до сих пор не знаю, чью.

Высотка — она как отдельный город. Гастроном внизу, почта, кинотеатр «Иллюзион» с той стороны, где крутят старье. Я до работы иду вдоль Яузы, мимо Устьинского моста; вода по осени пахнет ржавчиной и почему-то яблоками. Сворачиваю у аптеки, где вечно перегорает буква в вывеске, потом двор — колодец, лавочка, на которой летом сидят старики с домино, а зимой никто. Дом наш стоит и смотрит на реку двадцатью шестью этажами окон, шпиль в тумане не виден. Люблю его. Хотя он меня, кажется, нет.

В ту ночь шел снег. Мокрый, ленивый.

По радио — «Маяк» уже отбубнил свое, а после полуночи какой-то ночной эфир поймал, молодежный, и там пел Цой. Тихо так, будто из-под подушки. «Крыши домов дрожат под тяжестью дней, небесный пастух пасет облака». Я подпевать не умею, но эту знаю. «Город стреляет в ночь дробью огней, но ночь сильней, ее власть велика».

Власть велика. Это точно.

Первый раз я его заметил в половине первого. Не в кабине — в лифт он не входил. Просто на панели загорелась лампочка седьмого, я поехал, открыл — никого. Пусто, лестничная площадка, лампа мигает. Ну, думаю, пацаны балуются, кнопку вдавили. Поехал вниз. И вот тут — услышал. Шаги. По лестнице, снизу вверх, размеренные, тяжеловатые. Так ходят не когда торопятся, а когда времени навалом.

Странно, подумал я. Ночью-то зачем пешком? Двадцать восемь этажей. Люди мои ленивые, все едут.

А этот — шел.

Минут через двадцать — звонок в дверь. Не мне, я слышу это через шахту, звук по ней гуляет, как по трубе. Долгий звонок, потом три коротких. И голос. Мужской, ровный, вежливый до приторности: «Мосгаз. Проверка утечки, откройте, пожалуйста».

Я похолодел. Не знаю, как объяснить — в груди будто рыбину на крючке дернули. Потому что «Мосгаз» — это ж старое, довоенное почти пугало, им нас, пацанов послевоенных, стращали: не открывай чужим, придет человек, скажет — газ проверять, а сам… Мамка так говорила, крестясь. Я думал, сказка. Дворовая страшилка, вроде красной руки и черного гроба на колесиках.

А тут — голос. Настоящий. И «Мосгаз» никакой ночью не ходит, это я знаю точно, аварийка едет только по заявке, и то с сиреной.

Я снял трубку внутренней связи — позвонить на восьмой, там Семеновна не спит, у нее бессонница. Гудки. Долгие. Потом — сняли. И тишина. Дыхание. Не ее.

— Кто? — говорю. — Семеновна, вы?

Трубку положили. Аккуратно, без стука.

Я сидел в будке и смотрел на панель. Лампочки гасли одна за другой, будто дом засыпал этаж за этажом. А шаги все поднимались. Я их теперь не слышал ушами — я их чувствовал, что ли, спиной, вдоль позвоночника, как сквозняк. Восьмой. Девятый.

Цой допел. Диктор что-то сказал про погоду на завтра. Снова музыка — но я уже не слушал.

Понимаете, какая штука. За тридцать два года в этой будке я усвоил одно: лифт — это вежливость. Цивилизованный человек едет в лифте, потому что ему не все равно, что подумают, потому что он часть общего, дома, подъезда, города. А тот, кто ходит по лестнице ночью, — он не хочет, чтоб его видели. Ему плевать на общее. Он сам по себе. И идет он не домой.

Я хотел позвонить в милицию. Правда хотел. Но трубка городского в будке была холодная и мертвая — обрезали еще вечером, авария на линии, обещали к утру. К утру.

Шаги замерли. Где-то высоко, под самым шпилем.

Потом — звонок. Долгий, три коротких. И голос, спускающийся по шахте, вежливый, теплый почти:

— Проверка газа. Открывайте, я быстро.

И следом — снизу, из-под меня, из подвала, где котельная и куда лестница уходит другим концом, — те же шаги. Понимаете? Одни шли вверх. А теперь — снизу. Их стало двое. Или он спустился так, что я не услышал. Или это вообще не он.

Я выключил радио. В будке стало так тихо, что я слышал, как в термосе оседает чаинка.

Лампочка на панели загорелась. Первый этаж. Мой этаж. Вызов кабины — вниз, ко мне.

Я смотрю на нее и не двигаюсь. По инструкции я должен подать кабину. Тридцать два года — всегда подавал. Открывал двери любому: пьяному, плачущему, чужому. Дом-то общий.

За стеклом будки, в темном холле, у самых дверей лифта кто-то стоял. Я не видел лица — только силуэт, пальто, шляпа, и в руке что-то плоское, чемоданчик вроде инструментального. Он не стучал. Не звонил. Просто стоял и смотрел на мою будку, на свет в ней, на меня.

И улыбался. Я это почему-то знал наверняка, хотя лица не различал.

— Открывайте, — сказал он через стекло, тихо, но я услышал каждую букву. — Я проверю газ. У вас же тут газ, я чувствую. Пахнет.

Газом не пахло. У нас электроплиты, весь дом на электричестве, ни одной трубы. Я это знаю. Он — нет. Или ему все равно.

Снег за окном валил гуще. Река внизу дышала туманом. Где-то далеко, у Таганки, звенел последний трамвай.

Я сижу и держу дверь будки изнутри — тонкую фанерную дверь с треснувшим стеклом, за которой тридцать два года пряталась вся моя смелость. И думаю только одно, глупое совсем, из песни: тем, кто ложится спать — спокойного сна.

А он не уходит.

Он умеет ждать. Как я.

Только я жду утра.

А он — когда я устану держать дверь.