Лента контента

В 1559 году Папа Павел IV сделал то, что сегодня назвали бы литературным геноцидом. Он выпустил первый Index Librorum Prohibitorum — Индекс запрещённых книг. Список книг, которые католикам запрещалось читать, держать дома, передавать детям и даже упоминать в разговоре без особой нужды. Список просуществовал до 1966 года. Четыре с лишним века.

Вдумайтесь в это.

Нет, вот прямо вдумайтесь: человек, которого несколько сотен миллионов людей считали — и считают — наместником Бога на Земле, составил каталог зла. И злом оказались сочинения Декарта, Коперника, Вольтера, Монтескье, Гоббса, Локка. Эразм Роттердамский попал туда со всеми своими работами — целым собранием, оптом, как говорится. Галилей — разумеется. Дарвин — ну а кто сомневался. Лауреат Нобелевской премии Анри Бергсон — тоже угодил в список, в 1914 году, когда, видимо, окончательно надоел Конгрегации. Если бы Индекс был литературной премией, это была бы самая престижная премия в истории.

Но сначала — как это работало. Представьте: вы живёте в Европе, допустим, в XVII веке. Вы купили книжку. Любопытства ради. Может, «Опыты» Монтеня — французский мыслитель, умеет писать, ничего такого. Или Тассо, итальянский поэт. И тут оказывается, что эта книга — в Индексе. Что дальше? Дальше — отлучение от церкви. Не метафорическое, а вполне буквальное: никаких таинств, никакого отпевания после смерти, добро пожаловать в ад с вещами. В отдельных случаях — инквизиция. Инквизиция умела работать с читателями, которые выбирали неправильные книги.

Для этого существовал целый бюрократический аппарат. Конгрегация Индекса — специальный орган при Ватикане, который занимался исключительно составлением и обновлением списка. Сотрудники этой конгрегации читали запрещённые книги, чтобы доказать, что они запрещённые. Работёнка, прямо скажем, специфическая. Вы обязаны читать Вольтера, чтобы написать отчёт о том, насколько он еретичен. И так — три столетия подряд.

Иногда в Индекс попадали случайно. Книгу могли внести из-за перевода, а не оригинала. Могли — из-за одной главы из двадцати. Могли — потому что автор уже числился в Индексе с другой работой, и новая проходила туда автоматом, без особого разбора. Кафковщина, только настоящая, не литературная.

Вот вам конкретный случай — Коперник. «De revolutionibus orbium coelestium», 1543 год. Знаменитый трактат о том, что Земля вращается вокруг Солнца. В Индекс книга попала только в 1616 году — спустя семьдесят три года после публикации. Всё это время её можно было читать спокойно. Потом — нельзя. Потом, в 1758-м, запрет сняли. Осознали, что Земля всё-таки вращается вокруг Солнца? Ну, примерно так. В 1822 году Ватикан официально признал гелиоцентрическую систему. Молодцы, оперативно.

Галилей держался в Индексе до 1835 года. До 1835-го, Карл. «Диалог о двух главнейших системах мира» — под запретом двести лет. Разумеется, это никого особо не останавливало: книги переписывали от руки, перевозили контрабандой, прятали в переплётах других сочинений. Запрещённые авторы расходились лучше разрешённых — закон, который работает и сейчас, и будет работать всегда.

Что интересно — список постоянно опаздывал. К тому моменту, как какую-то книгу вносили в Индекс, она уже была прочитана, обсуждена, переведена и разошлась по всей Европе в тысячах копий. «Декамерон» Боккаччо запрещали несколько раз — и несколько раз снимали запрет, редактировали, вычёркивали фривольные сцены, возвращали. В итоге цензоры так намучились с ним, что он стал, наверное, самым хорошо изученным произведением эпохи Возрождения — хотя бы с их стороны.

Отдельная история — французские философы-просветители. Вольтер, Дидро, Монтескье, Руссо. Вся эта компания оказалась в Индексе практически в полном составе, причём некоторые успели узнать об этом при жизни. Реакция Вольтера была предсказуема: он счёл это рекламой. Что, в общем-то, и было рекламой. Запрет Церкви работал как современный скандал в соцсетях — книги немедленно становились в разы популярнее.

Последнее издание Индекса вышло в 1948 году. В нём числилось около четырёх тысяч наименований. В 1966-м Ватикан тихо объявил, что Индекс больше не имеет силы закона — но назидательное значение, дескать, сохраняет. Что это такое — «назидательное значение без силы закона» — никто особо не объяснял. Видимо, совесть должна была сама подсказывать.

Сегодня полный список доступен онлайн. Это, наверное, самый странный парадокс всей этой истории. Четыре века — страх, отлучение, инквизиция. А теперь — вот, пожалуйста, скачивайте в PDF. Декарт, Локк, Вольтер, Коперник, Галилей, Гоббс, Монтескье — всё там, в одном удобном документе.

Если хотите составить себе список литературы на следующий год — можете взять Индекс за основу. Хуже точно не будет. Четыре века лучших умов человечества, отобранных одной Конгрегацией, которая понятия не имела, что делает услугу вечности.

Представьте: вы папа римский, XVI век, и у вас проблема. Книгопечатный станок Гутенберга уже лет сто как натворил дел — идеи расползаются по Европе, как тараканы после пожара. Лютер протестует. Кальвин протестует. Вообще все протестуют. Что делать? Очевидно — составить список.

1559 год. Папа Павел IV подписывает первый Index Librorum Prohibitorum — Индекс запрещённых книг. Документ, в который он, видимо, рассчитывал включить пару десятков крамольных памфлетов. Итог через четыре века: более четырёх тысяч произведений. Галилей там. Коперник там. Декарт там. Вольтер, Руссо, Гюго, Флобер, Дюма, Золя — там, там, там, там. Вся европейская мысль, одним словом. Случайно ли это? Нет. Закономерно? Ещё как.

Index просуществовал до 1966 года. Вдумайтесь — не до эпохи инквизиции, не до Средневековья с его кострами и ретивыми монахами. До того самого года, когда The Beatles выпустили Revolver. Четыреста семь лет официального реестра книг, которые Церковь считала опасными для ваших мозгов, ваших душ и вашего спасения. Последнее, двадцать второе по счёту издание вышло в 1948-м. Тираж — небольшой. Интерес — огромный.

Парадокс запрета работает просто и бесперебойно, как хорошо смазанный механизм. Скажи человеку «не читай» — и он побежит читать. Это не метафора. Это задокументированный исторический факт. Когда в 1632 году «Диалог о двух главнейших системах мира» Галилея угодил в Index, его начали переписывать от руки и переправлять через границы. Контрабандой. Буквально. Рукописи ехали в двойных днищах сундуков, в переплётах молитвенников, в подкладках дорожных плащей — куда угодно, лишь бы мимо инквизиторов. Церковь, сама того не понимая, создала первую в истории систему книжного маркетинга.

О конкретных жертвах — то есть авторах. Коперник умер как раз тогда, когда его «De revolutionibus» вышла из печати в 1543-м; по легенде, первый экземпляр принесли ему прямо на смертное ложе. В Index книга попала в 1616 году — через семьдесят три года после смерти автора. Чего ждали? Непонятно. Видимо, убеждались: точно не сбежит.

Декарт — отдельная история, почти трагикомическая. Он был таким осторожным, таким аккуратным, так старательно огибал любой конфликт с Церковью, что отказался публиковать трактат о мироздании, узнав о суде над Галилеем. «Я хочу жить спокойно» — написал он другу. Не помогло. В Index попал всё равно; посмертно, в 1663-м, через тринадцать лет после смерти. Подождали — и внесли.

Но история с Флобером — это вообще отдельный жанр. «Мадам Бовари» вышла в 1856-м, немедленно вызвала судебный процесс за «оскорбление общественной нравственности» — и немедленно же стала скандальным хитом. Флобера оправдали. Книгу мгновенно переиздали. В Index она попала. Продажи взлетели. Автор прославился на всю Европу. Схема, повторявшаяся без сбоев на протяжении четырёх столетий.

Что поражает — так это разнообразие. Там были богословские трактаты, научные труды, философские опыты, политические памфлеты и легкомысленная беллетристика — всё в одном котле. Там был Эразм Роттердамский с «Похвалой глупости» — умереннейший гуманист, казалось бы. Там был Монтень с «Опытами» — человек, который просто думал вслух о жизни, смерти и собственном характере. Там был Паскаль, чьи «Провинциальные письма» оказались слишком острой критикой иезуитов. Иезуиты, к слову, сами активно участвовали в составлении Index и рекомендовали, кого туда включить. Конкуренция за право решать, что грешно читать, — это, знаете ли, серьёзный бизнес.

В XX веке список немного потерял нюх. Туда попали Анатоль Франс и Андре Жид — оба нобелевские лауреаты. Жид получил нобелевку в 1947-м; в Index его включили в 1952-м. То есть: сначала человечество объявило его гением — потом Ватикан решил, что читать его не следует. Кто-то из двух явно ошибся. Спойлер: не человечество.

В 1966-м Index официально упразднили. Без торжественных церемоний, почти тихо. Объявили, что список больше «не имеет силы канонического запрета», но сохраняет «моральную ценность как исторический документ». Это была такая бархатная ватиканская формулировка, означавшая примерно следующее: мы больше не будем этим заниматься, но и извиняться не намерены.

Четыре тысячи книг. Четыреста лет. Коперник, Галилей, Декарт, Монтень, Вольтер, Руссо, Гюго, Флобер, Золя — сегодня это школьная программа почти везде. Лучший способ обеспечить книге бессмертие — запретить её. Желательно публично, с церковным осуждением. Желательно на несколько столетий.

И вот что интересно напоследок. Сегодня книги запрещают уже не Ватикан и не инквизиторы. Государства, платформы, алгоритмы — механизм тот же, инструменты другие. И эффект, подозреваю, тоже не изменился: запрещённое хочется читать. Это, наверное, единственная константа в истории человеческого любопытства — постоянная, которую никакой Index отменить не в силах.