Лента контента

Странно, да? Человек снимал кино про уголовника, писал про деревенских чудаков — а его при жизни называли то классиком, то клеветником на советского человека. 97 лет назад, 25 июля 1929 года, в алтайском селе Сростки родился Василий Макарович Шукшин. Прожил он всего сорок пять лет. И умудрился за это время взбесить и деревню, и город, и цензуру, и снобов из «Нового мира».

Начнём с того, что детство у него было — врагу не пожелаешь. Отца, Макара Леонтьевича, расстреляли в 1933-м, по делу о «контрреволюционной группе». Мальчику тогда было четыре года. Мать, Мария Сергеевна, поднимала его одна, потом второй раз вышла замуж — за хорошего, кстати, мужика, который парню фамилию менять не стал, дал вырасти Шукшиным. Не Поповым (это фамилия отчима), а именно Шукшиным. Деталь, которая многое объясняет в его упрямстве.

Дальше — путь, который в анкету не уложишь. Ремесленное училище. Слесарь. Матрос на Черноморском флоте. Директор вечерней школы в родном селе — в двадцать три года, без диплома, просто потому что больше некому было. А потом Москва, ВГИК, мастерская Михаила Ромма. Представьте: деревенский парень, косноязычный по собственному признанию, заикающийся от смущения на экзаменах, поступает в главный кинематографический вуз страны. Ромм потом рассказывал, что взял его почти вопреки правилам — просто увидел что-то, чего не было у столичных мальчиков с гладкой речью.

И тут начинается самое интересное.

Шукшин умудрился делать одновременно три вещи, которые обычно убивают друг друга: снимать кино, играть в кино и писать прозу. Причём везде — первым номером. Актёр, режиссёр, писатель. Критики потом долго спорили, кем он был «на самом деле», будто человек обязан выбрать одну профессию и в неё окуклиться. Он не окуклился. Просто рассказывал одну и ту же историю тремя разными языками.

История эта — про деревенских чудиков. Термин, который он сам придумал и который прижился намертво. Не идиотов, не юродивых — именно чудиков: людей с занозой в голове, которые то самолёт из фанеры мастерят, то с матерью сорок километров пешком идут, чтобы поговорить один-единственный раз в жизни. В сборнике «Характеры» (1973) таких персонажей десятки, и ни один не похож на плакатного советского колхозника с газеты «Правда». Это и раздражало официальную критику: где положительный герой? где трудовой энтузиазм? А у Шукшина — мужик, который вдруг посреди рабочего дня садится и думает о смысле жизни. Непорядок.

Литературная Москва вообще относилась к нему настороженно; городская интеллигенция с одной стороны обожала за подлинность, с другой — подозревала в примитивизме: мол, деревенщик, что с него взять. А деревенская проза — Астафьев, Распутин, Белов — приняла своим, хотя и не без ревности: слишком уж он был везде сразу, слишком заметный, слишком киношный для «чистого» литератора. Быть между двумя лагерями — то ещё удовольствие. Он и был.

Кульминация — «Калина красная», 1974 год. Фильм про вора-рецидивиста Егора Прокудина, который выходит из тюрьмы и пытается вернуться к нормальной жизни, в деревню, к бывшей заочнице по переписке. Финал там — ну, не буду портить, кто не смотрел. Фильм посмотрели больше шестидесяти двух миллионов зрителей в СССР. Цифра, о которой сейчас блокбастеры мечтают. И одновременно — скандал в верхах: как это, положительная роль у бывшего зэка? Не воспитываем ли мы уважение к криминалу? Шукшину пришлось объясняться, доказывать очевидное — что фильм не про воровскую романтику, а про то, что человеку почти невозможно вырваться из того, кем его сделали обстоятельства.

Он не дожил до премий за этот фильм.

2 октября 1974 года Шукшин умер от сердечной недостаточности на съёмках другой картины — «Они сражались за Родину», на теплоходе на Дону. Сорок пять лет. Официальная версия — сердце. Друзья и коллеги потом десятилетиями шептались про иное: слишком много работал, слишком много держал в себе, слишком поздно спохватился. Ленинскую премию за «Калину красную» дали посмертно, в 1976-м. Спасибо, конечно, только вручать уже было некому.

И вот тут вопрос на засыпку: почему через 97 лет после его рождения Шукшина всё ещё читают взахлёб, а не сдают в утиль вместе с остальной «деревенской прозой» эпохи развитого социализма? Да потому что он писал не про колхозы. Он писал про то, что происходит в голове у человека, которому вдруг стало тесно в собственной жизни. А это, к сожалению или к счастью, не устаревает никогда.