Лента контента

«Георгин». Или может быть, «Жоржин» — вывеска была от руки, с завитушками, и буквы просто плыли. Она не разобрала толком, когда потом гуглила.

Катя нашла его в поиске. Ввела «куда пойти 8 марта одной, чтобы не было стыдно» и получила тысячу статей про пятидесят идей и прочую ерунду. Пролистала, пролистала — и вдруг сайт. Одна страница. Чёрный фон, белое письмо: «Закрытый ужин. 8 марта. Только для тех, кто готов».

Для тех, кто готов к чему — непонятно.

Записалась. Почему — так и не поняла. Тридцать четыре года. Переводчик с португальского, фриланс (в феврале, кстати, заказов не было — ноль). Однушка в Медведково. Кот по имени Бриг. Романтики в жизни? Столько же, сколько смысла в этом ужине. Ну, почти.

Восьмого марта надела красное платье.

Единственное. Купила когда-то для свадьбы подруги — в позапрошлом году, если помнить. Подруга развелась через восемь месяцев, платье осталось. Каблуки — ужасные, неудобные, но других нет; в кроссовках на закрытый ужин не пойдёшь, даже в Медведково это перебор.

Адрес привёл в Замоскворечье. Переулок, дверь без номера — только латунная табличка с георгином, выгравированным, не нарисованным.

Внутри.

Зал маленький. Семь столов, и за каждым — женщина одна, без пары. Возраст разнородный: от двадцати с небольшим до шестидесяти с лишком. Свечи. Скатерти — тёмно-красные, как запёкшаяся вишня. Музыка — что-то аргентинское, танго, но в замедленном темпе, как под водой.

Официантов — не было.

За стойкой стоял мужчина. Один. Высокий — нет, не высокий, просто длинный, потому что худой, — с чёрными волосами в хвосте и руками, которые могли бы принадлежать пианисту, хирургу или вору-карманнику. Пальцы тонкие, постоянно в движении: перебирает бокал, салфетку, воздух вокруг себя.

— Добрый вечер. Катерина?

Акцент. Не очень сильный, но ощущается: согласные мягче, чем надо, и буква «р» — совсем не русская.

Она кивнула.

— Ваш стол — третий. У окна.

Меню на столе: одно блюдо, названия нет, только описание — «То, чего вам не хватает». И приписка от руки, карандашом, наклонным почерком: «Не бойтесь».

Катя села. Оглядела соседей. Женщина рядом — лет пятьдесят, очки, короткая стрижка — поймала её взгляд и пожала плечами. Мол, я тоже в замешательстве, но уже здесь.

Принесли еду. Он сам — длинный, с подносом, бесшумный. Тарелка чёрная, матовая. На ней — что-то. Катя просто смотрела. Похоже было на десерт: тёмный, с красными прожилками, запах такой, что в носу защипало, а в груди — что-то провернулось, как ключ в скважине.

— Что это? — спросила она.

— Попробуйте.

Сладкое. Горькое. Солёное — сразу, одновременно. Консистенция как мусс, но плотнее. Проглотила и ощутила, как красиво. Не от смущения. От чего-то внутреннего, поднимающегося из живота к горлу, теплого и чужого; ну, почти чужого — было когда-то, в девятнадцать, когда первый раз…

Нет.

Отложила ложку.

— Это просто еда? — спросила Катя.

Он стоял рядом, ближе, чем положено официанту (хотя официант он явно не был). Пах странно: не духи, не еда, а что-то посредине — нагретое дерево или что-то в этом роде.

— Здесь нет ничего обычного, — сказал он. — С праздником, Катерина.

Музыка стала громче. Танго настоящее, с бандонеоном, надрыв, этот ритм — та-та-тааа, — от которого ноги сами начинают двигаться. Катя не танцевала танго, никогда. Последний раз на выпускном, в школе, и то завуч её заставила.

Он протянул руку.

Её ладонь. Длинные пальцы. На безымянном — шрам, белый, тонкий, полукруг; как от кольца, которое сняли вместе с мясом. У Кати внутри что-то дёрнулось — не страх, не желание, а мешанина того и другого, неразделимая, густая, неприятная, хорошая.

— Я не умею, — сказала она.

— Я знаю.

Встала. Взяла его руку. Ладонь оказалась горячей — не тёплой, а горячей, как после долгой работы, как если бы он держал руки над огнём.

Он повёл. Не по правилам (она потом гуглила: в танго ведёт мужчина корпусом, грудью, а он вёл рукой — одной, левой, на её спине, чуть ниже лопаток). Она не знала шагов и не нуждалась в знаниях; тело движется само, как будто из неё вытащили всю неловкость, двадцать лет неуклюжести, оставив только — движение.

Три минуты. Десять. Полчаса. Часов не было, телефон остался на столе.

Когда музыка кончилась.

Катя дышала ртом. Волосы растрёпаны. Каблук левый — надломлен. И все женщины в зале смотрели на неё.

Он отпустил.

— Спасибо, — сказал ей, как будто она оказала ему услугу.

— За что? — прошептала Катя.

Он наклонился. Близко. Его губы у её уха. Дыхание горячее, как ладони.

— За то, что вы пришли. Все приходят за праздником. Вы пришли за собой.

Фраза была красивая. Слишком красивая — из фильма, из плохой книги, — и Катя должна была фыркнуть, закатить глаза, сказать «хватит». Но не фыркнула. Потому что он смотрел на неё — глаза карие, почти чёрные, и в них ничего: ни иронии, ни игры, ни той маслянистой ласковости, от которой хочется лицо протереть.

В них было узнавание. Как будто знал её давно, дольше, чем она сама себя.

— Кто вы? — спросила Катя.

— Марсело.

— Это не ответ.

— А вы не задали вопрос. Вы начали разговор.

Она засмеялась. Неожиданно — для себя. Громко, в полупустом зале, среди свечей и чужих женщин, которые сюда пришли непонятно зачем.

Он улыбнулся. Первый раз за вечер. Кривая улыбка, неправильная — левый угол рта выше правого, и от этой кривизны у Кати в коленях стало жидко, неприятно-хорошо.

Вернулась за стол. Доела десерт (или как его называть). Выпила вино — красное, густое, со вкусом чернослива и чего-то, на что названия нет. Расплатилась наличными (терминала не было), в меню стояла цена: 808 рублей. Странно.

На выходе — он. Стоял у двери. Протянул визитку. Белую, без имени, без телефона, без адреса. Только слово, напечатанное мелким шрифтом по центру: «Снова».

— Что это значит?

— Когда захотите вернуться — вернётесь. Дверь будет.

— А если не захочу?

Кривая улыбка.

— Тогда вы не спрашивали бы.

Вышла в переулок. Март, мокрый снег, Замоскворечье. Каблук хромал. Телефон: 23:48. Бриг дома, наверняка сбросил со стола что-нибудь — он так делал, когда она задерживалась.

Обернулась.

Двери не было. Стена. Кирпичная, глухая, без таблички. Только — на подоконнике второго этажа — кошка. Рыжая. Смотрела вниз с тем выражением, с которым кошки смотрят на людей, что не понимают очевидного.

Пошла к метро. В сумке — визитка. В груди — что-то теплое, незнакомое, похожее на ожог, только изнутри.

Она знала, что вернётся.

Когда — не знала. И это было лучшее, что с ней случилось за десять лет: не знать, не контролировать, просто чувствовать — и не понимать, что именно.

Марина приехала в Луксор каталогизировать находки. Керамика, стельные обломки, битый алебастр — работа скучная и нужная. Грант выделили скромный (восемь тысяч по бумажкам, но в руках всегда меньше). Гостиница, честно сказать, была гадость: хлорка въелась в стены, кондиционер жужжал через день, как умирающее насекомое. Но в целом — всё по графику. Без неожиданностей.

На третий день.

В хранилище спустился Фарук. Просто вошёл — и всё. Он не был археологом, это было ясно с первого взгляда. Не реставратор, не охранник, не из администрации (точнее, в администрации его никто не мог назвать по имени, если прямо спросить). Экспедиция гадала: министерство древностей? национальная охрана? какой-то местный влиятельный персонаж, который ходит по объекту с выражением, будто этот склеп принадлежит ему лично — унаследовал от предков, обижен тысячелетней несправедливостью. Марина решила не напрягаться. Бюрократ, значит бюрократ. Они иногда приходили, трогали артефакты пальцами, спрашивали о сроках, уходили.

Фарук не спрашивал.

Он просто стоял у стены — там, где штукатурка держалась на честном слове, охра, копоть, малахитовая зелень. Фреска. Профиль женщины. Глаз — вытянутый, подведённый в два слоя чёрного. Пальцы, которые держат цветок лотоса (или держали, две тысячи лет назад).

— Вы знаете, кто это? — спросил он. Спиной к ней. Даже не оглянулся.

Голос низкий, акцент — не британский, не американский, что-то совсем третье, как пряность, которую узнаёшь, но назвать не можешь.

— Жрица, похоже. Двадцатая династия. — Марина говорила профессионально. Без лишних слов.

— Нет.

Он повернулся — и тут у неё в груди что-то дёрнулось. Не дёрнулось, а рвануло, как рыба на крючке. Глаза. Тёмные так, что зрачок и радужка сливались в одно пятно. Не красивые — боже упаси, красота тут вообще ни при чём. Но. Смотреть на них было как смотреть в дыру в полу: ты знаешь — не надо, там глубоко, опасно, — и всё равно наклоняешься, и всё равно смотришь.

— Это не жрица. Это предупреждение.

Марине хотелось смеяться. Смешно, правда? Но смеяться не получилось. В горле встало.

Он ушёл (просто вышел, не поворачиваясь). Она просидела в хранилище часов до десяти, разбирала черепки — мех, мех, мех по одному — и мозг её тормозил. То думала о надписях на стенах, то о кофе (холодный, дрянной, но хоть что-то), то старалась вообще не думать. Из этого ничего не выходило.

***

Утро. Напротив гостиницы, в кафе, где готовили резкий чёрный кофе в крошечных чашечках — он. Сидел, пил, и вот это всё было. Марина прошла мимо. Остановилась (не поняла почему, просто остановилась). Может, вернуться?

— Вчера вы не договорили, — сказала она. — Это предупреждение о чём?

Фарук поднял глаза. Усмехнулся (половина рта, вторая остаётся серьёзной) — и: — Сядьте.

Она села. Потом долго гадала — почему. Просто потому что он попросил? Потому что хотелось? Потому что уже не было возврата?

Он рассказывал. Не мистику, не глупости про проклятия фараонов (боже упаси) — просто историю. Только историю, которую она не встречала ни в одной статье, ни в одном архиве. Женщина на фреске — переводчица, не жрица. Жила при дворе, четыре языка, в том числе один, который уже никто не говорит; её убили не за измену, не за воровство, а потому что она перевела текст, который переводить было нельзя. Запрещённый текст. Опасный. Что именно — Фарук не объяснил.

— Какой текст?

Он достал из кармана лист (сложенный, помятый). Копия. Письмо иератическое, но с вкраплениями — символы, которые она не узнала. А Марина узнавала почти всё. Почти.

В груди что-то шевельнулось. Не страх — холоднее, чем страх. Как перед экзаменом, к которому не готовилась. Или перед разговором, после которого ничего уже не будет, как было.

— Откуда это?

— Нашёл. Давно.

Он либо не врал, либо врал так хорошо, что разницы не было. В этом была вся разница.

***

Прошла неделя. Потом вторая. Марина каталогизировала днём (керамика, фрагменты, пыль, пыль, пыль), а вечерами — сидела с Фаруком. В кафе, на набережной, один раз на его крыше (дом старый, 18 век может быть, или 19-й; турецкой постройки, двор внутри, фонтан, который работал через раз). Разбирали текст. И Марина замечала — ловила себя на том — что смотрит не на бумагу. На его руки. Длинные пальцы, загорелые до бронзы, с пятном туши на указательном. Простое дело, но.

Фарук замечал (конечно, замечал). Ничего не говорил.

Однажды вечером (жара спала, но воздух остался густой, как сироп) Марина спросила:

— Зачем вам я? Вы же знаете арабский, коптский, фрагменты иератики... зачем московский египтолог, грант на восемь тысяч, никому не известная, случайная?

Фарук молчал. Долго. Потом:

— Потому что я не вижу. А вы видите. Пока видите.

Он смотрел на неё, и за его спиной Нил блестел — чёрное золото, волны, отражения. Где-то выл осёл (истошно, как от боли). Где-то музыка (та самая, которая хочет вырвать из груди что-то; не понимаешь слов, но слёзы идут сами).

Марина подумала: надо встать и уйти. И не встала. И не ушла.

Он наклонился. Не сразу поцеловал — не было времени или, наоборот, уже прошло; просто коснулся пальцем её запястья. Там, где пульс бьётся. Легко, как проверка: живая? в порядке?

Билось. Отвечало.

***

Текст не поддавался. Три строки из четырнадцати за полторы недели. Остальное — кракозябры, которые не были ни в одной базе, ни в одном каталоге, ни в одной серьёзной монографии. Марина кинула письмо берлинскому коллеге: "Посмотришь?" Она прислала фото. Коллега три дня молчал, потом: "Где взяла? Звони".

Е не позвонила.

Потому что (и вот тут, впервые, ей по-настоящему стало холодно) — не хотелось делиться. Ни с кем. Это было. Её и его.

Зависимость? Ревность к тексту? Ревность к мужчине? Она не разбиралась (не хотела разбираться).

***

Поцеловались на третьей неделе. В хранилище, между стеллажами, среди коробок с номерами. Фарук пах сандалом и чем-то горьким (полынь? нет; что-то местное, без русского названия). Марина вцепилась в его рубашку обеими руками — как тонущая, — и поняла: это ошибка.

Ошибка была горячей. Неровной. Правильной.

Он первый оторвался. Посмотрел — и в его глазах было что-то новое. Не страсть. Не желание. Что-то вроде — вины?

— Уезжай, — сказал он.

— С чего вдруг.

— Текст. Я знаю, что там. Я всегда знал.

Пауза.

— Зачем же тогда... — начала Марина.

— Потому что мне нужен был свидетель. Кто-то, кто подтвердит. Или опровергнет. Кто-то со стороны.

— И?

— Ты подтвердила.

Он не объяснил что (что именно, во что она поверила). Взял бумагу, сложил, убрал в карман. Коснулся её щеки пальцем (одним, коротко) — и вышел.

Марина стояла среди коробок с керамикой, трёхтысячелетней, и чувствовала: запястье горит. Там, где он трогал на крыше. Изнутри. Как ожог.

***

Она не уехала.

Дом нашла на следующий день (или ночь, потом не помнила, когда именно). Закрытый. Тёмный. Фонтан в дворике молчит. Соседи (две старухи, кошка) пожимали плечами: кто? какой Фарук? никто, сестра, дом пуст лет пять как.

На подоконнике — чашка. Тёплая. Её чашка (или его; как различить?).

Марина понюхала её. Сандал. Горечь.

Телефон (коллега из Берлина, третий раз звонит). Не ответила.

Вошла в дом (дверь не была заперта; это было странно, но она не думала о странном). Поднялась на крышу.

Луксор внизу — жёлтый, пыльный, живой, дышащий. Нил блестит. За рекой где-то — гробницы. Долины царские. Тысячи историй на стенах, и все забыты.

На парапете — лист (сложенный). Текст. Но переведённый уже. Почерк Фарука — острый, летящий, уверенный. Четырнадцать строк на арабском.

И приписка (по-русски, с ошибкой): "Не ищи. Найду сам. Когда безопасно будет."

Марина прижала бумагу к груди. Смотрела на реку (чёрную, блестящую, равнодушную). Подумала: он вернётся. Или: я его найду. Или оба варианта сразу.

Ветер с пустыни (сухой, древний, ко всему равнодушный) — но Марине было не равнодушно.

Дина заметила его в метро. Точнее, сначала заметила пальто — длинное, серое, шерстяное, не то чтобы дорогое, а... из другого времени. И часы. На цепочке. На цепочке! Кто это вообще ещё носит? Но вот он стоит у дверей, одной рукой держится за поручень, другую засунул в карман, и выглядит как гость из восьмидесятых. Или прямо из них приехал.

Она хотела отвернуться.

Серьёзно хотела.

Но он смотрел на неё не так, как смотрят в метро — украдкой, назойливо, насквозь. Нет. Он смотрел прямо. Как если бы уже знал, как она выглядит, как она дышит; знал про вздрагивание в уголке рта, когда нервничает. Как будто ждал, что она войдёт именно в этот вагон, именно в четверг, в 19:47, между «Чеховской» и «Тверской». И вот она — пришла.

Дина натянула наушник обратно. Ерунда. Город полон странных людей; этот хотя бы не пачкается.

Он вышел на «Тверской». Она тоже. Совпадение? Конечно, совпадение. У неё йога через двадцать минут, ей вообще не до...

— Простите.

Голос — тихий, с хрипотцой, как старая пластинка; лёгкое шипение по краям.

— Простите, вы обронили.

В его ладони — её карточка «Тройка». Дина машинально хлопнула по карману. Пусто.

— Спасибо.

Она забрала карточку. На секунду пальцы коснулись его руки. Холодная. Не ледяная — именно холодная, как мрамор в музее без отопления. Как мёртвая птица (в детстве нашла одну в подъезде, помнит до сих пор).

Он кивнул. Улыбнулся — одним углом рта, левым. И пошёл к выходу.

Дина на перроне стояла ещё. Сколько секунд? Пять? Десять? Потом никак не вспомнила. Помнила только, что поезд уехал, ветер из тоннеля дунул в лицо, а она всё стояла — вот эту странную, совершенно не от мира сего спину провожала взглядом.

На йогу она опоздала.

***

Он появился снова через три дня. Вагон тот же (или ей казалось). Линия та же, промежуток тот же: «Чеховская» — «Тверская». Пальто другое, светлее, но крой старомодный, приталенный. Шарф — не иронический, настоящий, шерстяной, небрежно намотан.

Дина в тот день была в рабочих чёрных джинсах и пуховике, и когда его увидела, ей стало неловко. За себя. За поколение; все как под копирку, одни кроссовки, одни пуховики, выглядим как строчка кода, которую сто раз скопировали.

Он не подошёл. Просто стоял. Читал — бумажную книгу, маленькую, корешок потёрт. Название не разглядела.

На «Тверской» их вынесло в одну дверь. Толпа, час пик, кто-то наступил ей на ногу — Дина дёрнулась, и его рука оказалась у неё на локте. Не схватил, а придержал. Как придерживают дверь перед незнакомцем.

— Осторожнее.

И опять эта улыбка. Левый уголок.

— Ты что, каждый день ездишь на этой ветке?

Он помолчал.

— Нет. Только когда чувствую, что стоит.

И ушёл. А она подумала: что это было? Комплимент? Угроза? Или просто фраза, которую она будет крутить в голове до трёх ночи?

До трёх ночи и крутила.

***

Третья встреча случилась не в метро.

Кофейня на Страстном бульваре — одна из тех, где кофе стоит как авиабилет, зато сидишь четыре часа и никто не гонит. Дина правила текст (фриланс, переводы, ничего романтичного), грызла колпачок ручки. Не сразу заметила, что кто-то сел за соседний столик.

Он.

Свитер крупной вязки, тёмно-бордовый, воротник-стойка. Руки длинные, запястья тонкие. Перед ним — ни телефона, ни ноутбука. Только чашка чёрного кофе и та же книга.

Дина уставилась в экран. Буквы расплылись.

— Достоевский, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты же хотела спросить.

Она моргнула.

— Я не...

— Хотела. Прошлый раз смотрела на корешок.

Поднял глаза. Карие. Нет — тёмно-медовые, с какими-то рыжими крапинками вокруг зрачка. Такие глаза не бывают у нормальных людей. (Ну, бывают. Но Дина решила, что нет.)

— «Белые ночи». Перечитываю. Каждый февраль.

Вот тут она должна была встать и уйти. Или хоть что-нибудь нормальное сказать. Вместо этого:

— Каждый февраль — это традиция или диагноз?

Он засмеялся. Тихо, как будто боялся расплескать. Смех тёплый, печальный — так смеются люди, давно привыкшие смеяться в одиночестве.

— Может быть, и то, и другое.

Они проговорили два часа. Может, три; кофейня закрывалась, они не заметили, пока бариста не кашлянул. Его зовут Глеб. Работает... что-то с реставрацией. Старые вещи, старые здания. Говорит о них как о живых — «этот дом болеет», «у этой лестницы усталый характер».

На улице минус одиннадцать. Ей всё равно не хотелось расходиться.

— Ты правда появляешься только когда чувствуешь, что стоит?

Он посмотрел. Фонарь бросал тень на половину лица; в жёлтом свете он выглядел старше. Не по возрасту — по сути. Как будто внутри лежат десятилетия, которые он не хочет объяснять.

— А ты правда хочешь это знать?

Нет.

Да.

Дина промолчала.

Он достал из кармана визитку. Картонную, плотную, с тиснением. Ни QR-кода, ни ссылок на соцсети. Только имя и номер телефона. Как в девяностых. Как в семидесятых.

— Позвони, — сказал. — Если захочешь.

И ушёл по бульвару — руки в карманах, воротник поднят, снег ложился на плечи и не таял; или ей так казалось.

***

Она позвонила через сутки. Вру — через восемнадцать часов. Считала.

Он взял после пятого гудка. В трубке было тихо — не городской гул с сиренами, а плотная, как вата, тишина.

— Я знал, что ты позвонишь сегодня, — сказал. Без самодовольства. Просто — факт.

— Откуда?

— Потому что вчера было рано, а завтра будет поздно.

Дина села на пол. Прямо в коридоре, к стене прислонилась. В груди что-то подрагивало — не страх, не влюблённость; что-то среднее, для чего нет слова.

— Ты пугаешь меня, Глеб.

Пауза.

— Я знаю.

— И не собираешься прекращать?

— А ты не собираешься вешать трубку.

Справедливо. Чёрт, справедливо.

***

Они встречались. Не в современном смысле — без отметок в сети, без сторис, без определения статуса. Просто гуляли. По старым московским дворам, по набережным, по переулкам, о существовании которых Дина не подозревала, хотя жила тут двадцать шесть лет. Он знал другую Москву — изнаночную, ту, что прячется за вывесками барбершопов и коворкингов.

Однажды забрели в полуподвальную квартиру, переделанную в мастерскую. Глеб знал владельца, но того не было, и дверь была не заперта (в Москве!). Пахло олифой и старым деревом. На стенах — рамы без картин, на полках — часы без стрелок.

— Это всё — время, которое потеряли, — сказал Глеб. Дина не поняла, шутит ли он.

С ним было всегда так. Он балансировал между метафорой и буквальностью, и непонятно было, по какую сторону. Целовал ей руку при встрече — кто сейчас целует руку? Приносил ей книги вместо цветов — потрёпанные, с пометками чужим почерком. Никогда не писал её смс-ок. Только звонил. Только голос.

Она искала его в интернете. Ничего. Ни одна социальная сеть, ни одного упоминания. Как будто он существовал только в аналоговом мире — только на ощупь, только вживую.

— Ты вообще реальный? — спросила однажды. Они перешли на «ты» незаметно, где-то между вторым и третьим вечером.

Он стоял у окна в той мастерской, свет падал на скулы резко, наотмашь, — от этого лицо казалось вырезанным.

— Определи «реальный».

— Ну... паспорт. Прописка. ИНН.

— Есть, есть и есть. Тебе легче?

— Нет.

Он подошёл. Близко. Слишком.

— Я реальный, Дина. Просто не отсюда. Не из этого... — щёлкнул пальцами, — ...ритма.

Его ладонь на её щёке. Холодная, как всегда. А ей было жарко; жарко и страшно, и не могла разобрать, чего больше, а может — и не хотела.

Он наклонился. Губы в сантиметре.

— Ты уверена?

— Нет.

— Хорошо.

И поцеловал.

Кофе на языке. Горько, и ещё что-то, незнакомое, как медицина от болезни, которая ещё не наступила. Дина зажмурилась, и тут же ощутила — не телом совсем, а где-то внутри — что падает, тонет в тёплую чёрную воду, бездонную, липкую, где даже кричать нет смысла.

***

Неделя прошла — он испарился.

Так, просто. Без предупреждения ни слова. Номер? Абонент недоступен. Точка. Мастерская закрыта, на двери замок, объявление какое-то «Сдам в аренду» — пожелтевшая бумажка; видимо, давно. Бульвар — никого. Кофейня — никого. Метро, вагон между станциями (между какими, собственно?), — полная пустота, тишина какая-то мёртвая.

Дина не плакала. Она злилась — злость была понятнее, осязаемее того, что гудело под рёбрами, того огромного, безымянного, которое она боялась даже трогать мысленно.

Десять дней спустя в почтовый ящик — да, в бумажный, кто вообще их ещё использует? — упал конверт. Фотография внутри. Чёрно-белая, зернистая, как с плёнки, которой две дюжины лет. На ней — бульвар, фонарь, силуэт в пальто до земли, и всё это выглядит так, как будто из другой реальности. На обороте, карандашом, его почерк:

«Ты тоже выглядишь так несовременно. Это единственное, что меня спасает.»

Потом адрес. Питер. И дата — завтрашняя.

Фотография лежит на столе. Дина смотрит на неё, потом на часы: последний «Сапсан» уходит в 23:30. Визитка в руках — картон, пожелтевший по краям, будто не две недели ей, а два десятилетия.

У соседей играет радио. Программа про рок; ведущий жужжит что-то, потом гитара, и голос — хрипловатый, до боли, до невозможности знакомый:

«Ты выглядишь так несовременно рядом с ней...»

Цой. Конечно, Цой.

Она стоит в коридоре, прижимает визитку к груди, слушает. Песня про неё. Или про него. Может, про них обоих — про людей из неправильного века, которые зацепились друг за друга в метро, в середине города, пока он несётся вперёд и не оглядывается назад.

23:30. Последний «Сапсан».

Куртка.

Ключи.

Всё.