Лента контента

Представьте: открываете толстенный роман, а автор прямо в подзаголовке честно предупреждает — героя не будет. Вообще. Ни благородного рыцаря, ни страдающей добродетельной барышни. Только люди, которые гоняются за деньгами, титулами и чужими мужьями. Так думал 18 июля 1811 года, в Калькутте, будущий автор этой самой книги — Уильям Мейкпис Теккерей. Ровно 215 лет назад.

Отец умер, когда мальчику было четыре. Мать вышла замуж снова. Пятилетнего Уильяма отправили одного — на корабле, через полмира — в Англию, в закрытую школу. Холодную. Не в переносном смысле.

Школа была отвратительной, тут без вариантов. Потом — Кембридж, который он бросил, не доучившись. Дальше — путешествия, попытки стать художником (рисовал, кстати, неплохо, сам иллюстрировал свои книги позже), и главное: карточные столы, где молодой Теккерей спустил почти всё наследство. Тысяч двадцать фунтов — по тем временам целое состояние. Осталось послать деньги в трубу и сесть писать очерки за гонорар. Что он и сделал.

Журналистика тех лет не церемонилась. Теккерей писал под псевдонимами, рисовал карикатуры, публиковался в «Панче» — и постепенно оттачивал главное оружие: иронию, направленную не на отдельного злодея, а на целое общество. «Книга снобов» — его памфлет про английскую одержимость статусом — до сих пор читается свежо. Снобизм, если верить Теккерею, не порок отдельных людей. Это воздух, которым дышит вся нация.

А потом случилась личная катастрофа. Его жена Изабелла после родов третьей дочери впала в тяжёлую послеродовую депрессию, перешедшую в необратимое психическое расстройство. Она прожила после этого ещё тридцать лет — в лечебницах, под присмотром сиделок, — но мужа больше не узнавала. Никогда. Теккерей остался один с тремя маленькими девочками на руках, в эпоху, когда мужчина, воспитывающий детей самостоятельно, был исключением почти скандальным.

Вот из этого — не из абстрактного цинизма, а из вполне конкретной боли — и вырос «Ярмарка тщеславия». Роман 1847–1848 годов, вышедший отдельными выпусками, как тогда было модно. В центре — Бекки Шарп: бедная, умная, беззастенчиво расчётливая девушка, карабкающаяся вверх по социальной лестнице через лесть, обман и постель. Викторианская публика привыкла, что таких героинь в финале наказывает чахоткой или позором. Теккерей отказался играть по правилам. Бекки не наказана и не оправдана — она просто есть, живая и мерзкая одновременно, и это раздражало критиков куда сильнее, чем прямая аморальность.

Диккенс в это время писал совсем другую Англию — с сиротами, которых спасает добрый дядюшка в последней главе. Публика обожала обоих, но сравнивала постоянно, и сравнение это было соперничеством вполне реальным, с холодком личной неприязни. Диккенс верил в искупление. Теккерей — нет. Его рассказчик то и дело выходит из тени и напрямую обращается к читателю: не обманывайтесь, дорогой друг, мы все тут кукольный театр, и я — кукловод, дёргающий за нитки. Приём для середины девятнадцатого века почти дерзкий.

Затем — «История Генри Эсмонда», 1852 год. Экспериментальная штука: Теккерей сознательно стилизовал прозу под язык века восемнадцатого, под манеру Свифта и Аддисона, будто роман написан современником королевы Анны. Мало кто из авторов рисковал целой книгой ради стилистического фокуса. Получилось, к слову, одно из самых технически виртуозных произведений английской прозы того периода — критики признают это до сих пор, даже те, кто Теккерея недолюбливает.

Почему же сегодня его помнят хуже Диккенса? Отчасти потому, что Диккенс удобнее для экранизации — там есть закон и порядок, злодей получает по заслугам. У Теккерея финал редко приносит утешение. Его ирония — не украшение стиля, а способ смотреть на мир без иллюзий, и это требует от читателя усилия, на которое современная культура быстрого потребления не всегда готова.

А зря. Именно теккереевский приём — ироничный, всезнающий, слегка уставший рассказчик, разговаривающий с читателем поверх голов персонажей, — потом отзовётся у Троллопа, у поздних реалистов, даже у американских авторов двадцатого века, унаследовавших моду на ненадёжного и насмешливого повествователя. Литература любит делать вид, что изобретает приёмы заново. Чаще она просто вспоминает Теккерея.

Он умер в 1863-м, в пятьдесят два, внезапно, ночью, за письменным столом — так и не закончив очередной роман. Ирония, которую он бы сам оценил: человек, всю жизнь писавший про суету и тщеславие мира, ушёл посреди фразы, не успев её дописать. Ярмарка, как известно, не закрывается никогда — она просто теряет одного из зевак.