Лента контента

Вера Ланская бралась только за безнадёжные дела — те, от которых отказывались все остальные. Ей нравился вкус невозможной победы. Но когда ей передали дело Даниила Вронского, обвиняемого в серии краж из частных коллекций, она впервые почувствовала: это дело может уничтожить не карьеру — её саму.

Потому что Вронский смотрел на неё так, словно знал о ней что-то, чего она сама не знала.

***

Первая встреча — допросная комната, запах хлорки и застарелого кофе. Он сидел за столом, скованные руки сложены перед собой, как у пианиста перед концертом.

Красивый. Это было первое, что она подумала, и тут же разозлилась на себя. Тёмные волосы, скулы, которые рисуют итальянские скульпторы, и глаза — карие с золотой искрой — которые не мигая следили за каждым её движением.

— Вера Александровна Ланская, — прочитал он с карточки. — Тридцать лет, не замужем, живёт одна. Специализация — уголовные дела. Процент побед — восемьдесят семь. Впечатляет.

— Откуда вы это знаете?

— Я вор, — он пожал плечами. — Предположительно. Информация — мой хлеб.

— Вы признаёте вину?

— Я признаю, что рад вас видеть. Это считается?

Вера раскрыла папку. Не смотреть ему в глаза. Не вестись на обаяние.

***

Восемнадцать украденных картин за три года. Все — из закрытых частных коллекций. Ни отпечатков, ни записей камер, ни свидетелей. Полиция называла вора «Призрак». Газеты — «Джентльмен».

Вронского взяли случайно: пьяный сосед вызвал полицию из-за шума, а те нашли в его квартире один из украденных этюдов — маленький Серов, стоимостью в целое состояние.

Одну картину. Из восемнадцати. Остальные семнадцать — как в воду канули.

— Где остальные? — спросила Вера на второй встрече.

— В надёжном месте.

— Если вернёте — срок будет мягче.

— Я не могу их вернуть.

— Почему?

Он наклонил голову, изучая её.

— Потому что я их не крал, Вера.

Она должна была сказать «Вера Александровна». Не сказала.

— Тогда откуда этюд Серова в вашей квартире?

— Подарок.

— От кого?

— От человека, который настолько привык владеть красивыми вещами, что считает людей — тоже вещами.

Он не сказал больше ничего. Но что-то в его голосе — надлом, тщательно спрятанный под иронией — заставило Веру ночью открыть ноутбук и начать искать.

***

Она нашла. Не сразу — через две недели бессонных ночей.

Все восемнадцать картин когда-то принадлежали одному человеку. Артуру Гельману — коллекционеру, меценату, владельцу сети галерей. Он продал их разным покупателям за последние десять лет. А потом они были украдены — и страховые компании выплатили компенсации.

Гельман украл свои собственные картины. Через подставное лицо.

А Даниил Вронский — искусствовед по образованию, реставратор по профессии — был тем самым подставным лицом. Или козлом отпущения.

— Он вас шантажирует? — спросила она на следующей встрече.

Молчание.

— Даниил. — Она впервые назвала его по имени. — Я не могу вас защитить, если вы со мной не честны.

Он поднял глаза. И в них была нежность.

— У него моя сестра, — сказал он тихо. — Она работает в его галерее. Живёт в его квартире. Думает, что он её любит. Если я открою рот — он уничтожит её. Не физически. Хуже. Он умеет ломать людей изнутри.

Вера закрыла глаза.

— И вы готовы сесть на десять лет ради неё?

— Я уже три месяца здесь. Это не вопрос «готов ли я». Я уже сижу.

Она встала. Подошла к нему. Села на край стола напротив. Близко. Непрофессионально близко.

— Я найду способ, — сказала она. — Вытащить и вас, и сестру.

— Зачем? — его голос стал хриплым. — Зачем вам это?

Она не ответила. Потому что ответ был бы слишком честным для допросной комнаты с камерами.

***

Следующие три недели Вера вела двойную жизнь. Днём — безупречный адвокат, готовящий линию защиты. Ночью — охотница, собирающая досье на Артура Гельмана.

Она научилась не спать. Научилась лгать коллегам о причинах своих кругов под глазами. Научилась игнорировать дрожь в руках, когда на очередной встрече Вронский случайно касался её пальцев, передавая документы.

Каждое касание — электрический разряд.

Однажды, просматривая записи с камер наблюдения из галереи Гельмана, она увидела его сестру — Лизу. Хрупкую, рыжеволосую, с испуганными глазами оленя. Гельман стоял за её спиной, положив руку ей на плечо. Собственнически. Как на вещь.

Вера стиснула зубы.

В ту ночь ей приснился Даниил — не в тюремной робе, а в чёрном свитере, у камина. Он читал ей стихи голосом, от которого плавились стены. Она проснулась с бешено колотящимся сердцем и мокрыми ресницами.

***

— Вы влюбились в своего клиента, — сказал ей отец по телефону. Старый адвокат, он чувствовал такие вещи на расстоянии.

— Не говори ерунды.

— Вера. Я слышу твой голос, когда ты говоришь о нём.

Вера повесила трубку и долго смотрела на стену.

Нет. Нет. Это невозможно. Это неэтично. Это конец карьеры. Это...

...правда.

***

Всё решилось в один вечер.

Вера добыла запись телефонного разговора Гельмана с посредником — прямое доказательство того, что кражи организовал он. Законность получения записи была сомнительной. Но Вера уже перешла черту, за которой закон и совесть расходятся в разные стороны.

Она пришла к Гельману сама. В его галерею на Пречистенке, вечером, когда залы опустели.

Он оказался невысоким, полным, с влажными руками и глазами коллекционера — жадными, оценивающими.

— Я знаю всё, — сказала Вера. — Отпустите Лизу. Подпишите признание. Или завтра эта запись будет у следователя.

Гельман улыбнулся.

— Вы блефуете.

— Проверьте.

Он смотрел на неё долго. Потом достал телефон.

— Это я. Заканчивай с ней. Она мне больше не нужна.

Вера похолодела.

— Что вы...?

— Не Лизу, дорогая. Лиза уже час как уехала к подруге в Тулу. Я говорю о вашей карьере.

На его экране — набранное сообщение в адвокатскую палату. Фотографии Веры, входящей в СИЗО в неурочное время. Записи её разговоров с Вронским — личных, не профессиональных.

— Вы следили за мной.

— Я коллекционер. Я всегда слежу за ценными вещами.

Пауза.

— Отдайте запись, — сказал Гельман. — И я не трону вашу лицензию.

Вера стояла посреди пустой галереи, окружённая картинами стоимостью в миллионы, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Карьера или Даниил. Закон или чувство. Клетка или свобода.

Она достала телефон.

Набрала номер следователя.

И нажала «вызов».

— Алло, Пётр Сергеевич? Это адвокат Ланская. У меня есть информация по делу Вронского. Да. Я готова дать показания. Да, я понимаю последствия.

Она повесила трубку.

Гельман смотрел на неё так, словно увидел привидение.

— Вы только что уничтожили себя, — прошептал он.

— Возможно, — ответила Вера. — Но знаете что? Клетка, в которую я только что вошла — просторнее той, в которой я жила тридцать лет.

Она вышла из галереи в московскую ночь. Снег падал медленно, как конфетти после чужого праздника. Где-то в СИЗО Даниил Вронский ещё не знал, что через неделю будет свободен.

А Вера шла по заснеженному тротуару, без карьеры, без лицензии, без будущего — и улыбалась. Потому что впервые в жизни она проиграла дело.

И впервые в жизни — победила.

Алиса Веретенникова никогда не проигрывала. Тридцать два года, старший партнёр адвокатского бюро «Веретенников и сыновья», безупречный послужной список — сто двенадцать дел, сто двенадцать оправдательных приговоров. Она верила в закон так, как другие верят в Бога: абсолютно и без оговорок.

Пока однажды вечером секретарь не положил ей на стол папку с именем, от которого у неё похолодели пальцы.

Дело номер тринадцать в этом году. Подсудимый — Матвей Корс. Обвинение: мошенничество в особо крупном размере. И приписка от отца: «Возьмёшь это дело. Он — сын моего старого друга».

Алиса открыла папку и увидела фотографию человека, которого поклялась забыть десять лет назад.

***

Он вошёл в переговорную комнату СИЗО так, словно это был его собственный кабинет. Тюремная форма сидела на нём нелепо — слишком широкая в плечах, слишком короткая в рукавах. Но он нёс себя так, будто на нём был костюм от Brioni.

— Алиса Дмитриевна, — сказал он, и его голос оказался ниже, чем она помнила. Бархатнее. Опаснее. — Вот уж не ожидал.

— Матвей Андреевич. — Она положила папку на стол между ними как щит. — Давайте сразу к делу. Я ваш адвокат, и только адвокат. Никакой истории между нами нет.

Он улыбнулся. Медленно. Одним уголком рта.

— Какой истории? Мы танцевали один раз на выпускном. Десять лет назад. Ты помнишь?

Она помнила. Помнила его руку на своей талии, запах его одеколона — дешёвого, мальчишеского — и то, как он прошептал ей на ухо что-то, от чего у неё подкосились колени. Она помнила, как убежала тогда, потому что Матвей Корс уже в восемнадцать лет был из тех, от кого умные девочки бегут.

— Нет, — солгала она. — Не помню. Расскажите мне о деле.

***

Дело было паутиной. Двенадцать подставных компаний, шесть стран, сто сорок миллионов рублей, исчезнувших как дым. Следствие утверждало, что Матвей Корс был центром схемы — кукловодом, державшим все нити.

Но доказательства были странными. Слишком идеальными. Слишком аккуратно разложенными, словно кто-то специально сервировал стол для обвинения.

Алиса заметила это на третий день работы с документами, в три часа ночи, когда глаза слезились от экрана, а кофе давно остыл.

— Его подставили, — прошептала она в пустой кабинет.

И тут же одёрнула себя. Адвокат не решает, виновен клиент или нет. Адвокат защищает. Точка.

Но червь сомнения уже вгрызся.

***

На четвёртой встрече в СИЗО Матвей сказал:

— Ты не спишь.

Это был не вопрос. Он смотрел на тени под её глазами, на то, как она машинально потирала виски.

— Это не ваше дело, — ответила Алиса.

— Буквально моё, — он кивнул на свои наручники. — Ты работаешь над моим делом ночами. Я вижу по штампам на запросах — три часа, четыре часа ночи. Зачем?

— Потому что я не проигрываю.

— А если я виновен?

Она подняла на него глаза. Он смотрел на неё без улыбки — впервые за все их встречи. И в его взгляде было что-то, от чего ей захотелось одновременно отодвинуться и придвинуться ближе.

— Вы виновны? — спросила она тихо.

— А ты хочешь знать правду? Или хочешь знать то, что поможет выиграть дело?

Между ними повисла тишина. За стеной кто-то кашлял. Лампа мигнула.

— Правду, — сказала Алиса, и сама испугалась того, как это прозвучало. Не как адвокат. Как женщина.

Матвей наклонился ближе. Его запах изменился за десять лет — теперь в нём была сандаловая нота, что-то тёплое и тёмное, и Алиса ненавидела себя за то, что заметила.

— Я не мошенник, Алиса, — сказал он. — Но я не невиновен.

***

Она начала копать. Не как адвокат — как одержимая. Ночами сидела в архивах, тянула ниточки, которые вели всё глубже. Схема была чужой, но Матвей действительно знал о ней. Знал и молчал. Потому что настоящий кукловод — человек, которого он защищал.

Кто?

Он не говорил. На каждой встрече она спрашивала, и на каждой встрече он уходил от ответа с элегантностью фехтовальщика.

— Почему ты молчишь? — однажды она сорвалась, ударив ладонью по столу. — Я могу тебя вытащить, но мне нужно имя!

— Ты перешла на «ты», — заметил он.

Она замерла.

— Это... это от усталости.

— Конечно, — он снова улыбнулся. И протянул руку через стол — медленно, словно приручал дикое животное. Его пальцы коснулись её запястья. Камера в углу потолка мигнула красным.

Алиса не отдёрнула руку.

Его кожа была тёплой. Грубой. Пульс под его пальцами бился ровно, а её собственный — сбивался.

— Я молчу, потому что если назову имя, ты станешь мишенью, — сказал Матвей. — А я этого не переживу.

— Ты меня едва знаешь.

— Я помню тот танец, Алиса. Каждую секунду. Я помню, что ты пахла жасмином и что твоя рука дрожала в моей. И я помню, как ты убежала. Я десять лет пытался понять почему.

— Потому что ты был опасен.

— Был?

— Есть.

Он убрал руку. Но воздух между ними уже горел.

***

На предварительном слушании Алиса выступала блестяще. Разносила доказательства обвинения одно за другим. Судья хмурилась. Прокурор нервничал.

А Алиса чувствовала на себе его взгляд — из клетки подсудимых. Тяжёлый. Неотрывный. Как прикосновение.

После заседания, в коридоре суда, к ней подошёл человек в сером пальто. Лицо обычное, незапоминающееся. Но глаза — ледяные.

— Алиса Дмитриевна, — сказал он негромко. — Вы прекрасный адвокат. Было бы жаль, если бы ваша карьера оборвалась из-за... чрезмерного усердия.

Он ушёл прежде, чем она успела ответить.

Вечером, сидя в пустом кабинете, Алиса смотрела на свои дрожащие руки и понимала: вот оно. Тот, кого защищает Матвей. И этот человек знает о ней.

Телефон зазвонил. Номер не определился.

— Алиса, — голос Матвея, низкий и срочный. — Не ходи завтра в суд.

— Что?

— Откажись от дела. Скажи, что заболела. Что угодно. Только не приходи.

— Матвей, что происходит?

Долгая пауза. Она слышала его дыхание.

— Происходит то, что я был дураком. Думал, смогу защитить всех. Тебя — в первую очередь. Но они играют в другую игру, Алиса.

— Я не отказываюсь от дел.

— Это не дело. Это ловушка. И ты в ней наживка.

— Тогда скажи мне имя. Дай мне оружие.

Снова тишина. Потом — тихо, почти нежно:

— Ты всё ещё пахнешь жасмином?

У неё перехватило горло.

— Матвей...

— Имя услышишь завтра. В суде. Я дам показания. Но после этого... после этого всё изменится. Для нас обоих.

Он повесил трубку.

Алиса сидела в темноте своего кабинета, прижимая телефон к груди. За окном Петербург горел тысячей огней, равнодушный к её сердцу, которое разрывалось между долгом и тем чувством, у которого она до сих пор боялась назвать имя.

Завтра всё изменится.

Она открыла ящик стола и достала старую фотографию — выпускной, десять лет назад. Мальчик с дерзкой улыбкой и девочка с жасмином в волосах. Они стояли так близко, что их тени сливались в одну.

Алиса провела пальцем по его лицу на снимке.

— Ты всегда был опасен, — прошептала она. — Но самое страшное не это. Самое страшное — что мне уже всё равно.