Лента контента

Двенадцатого февраля 1984 года в Париже умер человек, который научил литературу прыгать через клетки, как дети на асфальте. Хулио Кортасар ушёл тихо — от лейкемии, в объятиях своей последней жены Кэрол Данлоп, которая, впрочем, умерла ещё раньше него. Ему было 69 лет, и он успел перевернуть представление о том, что такое роман, рассказ и вообще — зачем мы читаем.

Сегодня, спустя 42 года, его книги продаются миллионами. «Игра в классики» по-прежнему взрывает мозг студентам-филологам от Буэнос-Айреса до Москвы. А рассказ «Слюни дьявола» до сих пор заставляет кинорежиссёров чесать затылки. Но вот вопрос, который мало кто задаёт: почему мёртвый аргентинец с бельгийским паспортом остаётся актуальнее девяноста процентов современных писателей?

Давайте начнём с самого наглого его поступка. В 1963 году Кортасар выпустил роман «Игра в классики» (Rayuela) и сказал читателям: книгу можно читать двумя способами. Первый — как нормальный человек, от начала к концу. Второй — прыгая по главам в специальном порядке, который автор указал в начале. По сути, он изобрёл гипертекст за тридцать лет до интернета. Не метафорически, а буквально: перекрёстные ссылки, нелинейное повествование, читатель как соавтор. Тим Бернерс-Ли ещё даже не начал мечтать о World Wide Web, а этот двухметровый аргентинец уже построил его — из бумаги и чернил.

Но «Игра в классики» — это не просто литературный фокус. Это роман о том, как человек ищет смысл и не находит его. Главный герой Орасио Оливейра шатается по Парижу, пьёт мате, спорит о джазе и философии, влюбляется в сумасшедшую женщину по имени Мага — и ничего из этого его не спасает. Знаете, что самое жуткое? Эта книга 1963 года описывает экзистенциальный кризис миллениалов точнее, чем любой современный автофикшн. Кортасар понял нашу тревогу раньше, чем мы сами.

Теперь о рассказах — потому что именно в короткой форме Кортасар был абсолютным монстром. «Слюни дьявола» — рассказ, в котором фотограф случайно снимает сцену в парке и потом не может понять, что же он на самом деле увидел. Микеланджело Антониони превратил это в фильм «Фотоувеличение» (Blow-Up, 1966), который получил «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах. Но фильм — при всей его гениальности — упростил оригинал. У Кортасара рассказ ведётся от лица... облака? Мёртвого человека? Камеры? Невозможно сказать точно. И в этой невозможности — вся суть.

Или возьмите «Непрерывность парков» — рассказ на полторы страницы, который студенты разбирают семестрами. Человек читает роман в кресле. В романе герой идёт убивать человека. Человек в романе входит в комнату, где в кресле сидит... тот, кто читает роман. Полторы страницы — и ваше представление о границе между реальностью и вымыслом разрушено навсегда. Борхес мог бы позавидовать такой экономии средств.

Кстати, о Борхесе. Их часто ставят рядом — два аргентинских титана. Но разница колоссальная. Борхес — это библиотека. Холодный, кристальный интеллект, лабиринты из зеркал. А Кортасар — это джаз-клуб. Он писал, как Чарли Паркер играл на саксофоне: импровизация, ритм, неожиданные переходы и ощущение, что всё может рухнуть в любую секунду, но почему-то не рушится. Он сам говорил, что рассказ нужно писать так, как боксёр проводит бой: выиграть по очкам — мало, нужен нокаут.

«62. Модель для сборки» — роман, который вырос из 62-й главы «Игры в классики», — это уже чистый эксперимент. Персонажи перетекают друг в друга, время сжимается и растягивается, сюжет отказывается быть сюжетом. Большинство читателей бросают эту книгу после пятидесятой страницы. И это нормально. Кортасар и не претендовал на массовость — он строил лабораторию будущей литературы. И знаете что? Многое из того, что сегодня делают Дженнифер Иган, Марк Данилевский или Ольга Токарчук, растёт именно оттуда — из этой безумной парижской лаборатории одинокого аргентинца.

Но Кортасар — не только литература. Он был политическим человеком, причём из тех неудобных левых, которые действительно верили в то, что говорили. Поддерживал кубинскую революцию, потом разочаровался в ней (но не до конца). Поддерживал сандинистов в Никарагуа. Получил французское гражданство от Миттерана. Отказался от аргентинского паспорта в знак протеста против военной диктатуры. В эпоху, когда большинство писателей предпочитают осторожные формулировки и выверенные твиты, его биография читается как инструкция по гражданскому мужеству.

А вот чего вы, скорее всего, не знаете: Кортасар был фантастически смешным. Его «Хронопы и фамы» — это сборник микроисторий о существах, которые ведут себя абсурдно, нелепо и при этом узнаваемо по-человечески. Хронопы — мечтательные раздолбаи, фамы — занудные педанты, надейки — серая масса между ними. Вы наверняка знаете хронопов лично. Возможно, вы и сами хроноп. Эта классификация людей работает точнее любого теста Майерс-Бриггс.

Так почему же Кортасар всё ещё важен — не как музейный экспонат, а как живой голос? Потому что он решал задачу, которую мы до сих пор не решили: как рассказать правду о мире, если мир отказывается быть линейным, логичным и понятным. Все наши скроллинги, гиперссылки, нелинейные сериалы, интерактивные фильмы и ветвящиеся сюжеты видеоигр — это ровно то, что Кортасар делал на бумаге шестьдесят лет назад. Он не предсказал будущее. Он его написал.

42 года без Кортасара. Число, которое, как известно поклонникам Дугласа Адамса, является ответом на главный вопрос жизни, вселенной и вообще всего. Кортасар бы оценил совпадение. Он всегда знал, что в случайностях больше смысла, чем в закономерностях. Откройте «Игру в классики» на любой странице — и убедитесь сами. Мёртвый аргентинец всё ещё знает о вас больше, чем вы сами.

12 февраля 1984 года в Париже умер человек, который научил весь мир читать книги не по порядку. Хулио Кортасар — аргентинец, который перевернул литературу с ног на голову и сделал это с такой элегантностью, что мы до сих пор не заметили подвоха.

Вы думаете, что никогда не читали Кортасара? Возможно. Но вы точно смотрели фильмы, построенные по его логике, листали ленту соцсетей по его принципу нелинейного чтения и хотя бы раз в жизни чувствовали то странное ощущение, когда реальность вдруг становится чуть-чуть не такой, как секунду назад. Это всё он. Добро пожаловать в мир, который Кортасар спроектировал за полвека до того, как вы в нём поселились.

Давайте начнём с главного скандала. В 1963 году Кортасар выпустил роман «Игра в классики» (Hopscotch) и фактически сказал читателю: «Знаешь что? Делай с этой книгой что хочешь». Роман можно читать последовательно — и тогда вы получите 36 глав вполне приличной истории про аргентинца Орасио Оливейру, который болтается по Парижу и Буэнос-Айресу в поисках смысла жизни. А можно читать по специальной авторской схеме — прыгая между 155 главами по указателю в начале книги. А можно вообще в произвольном порядке. Кортасар написал роман-конструктор за шестьдесят лет до того, как интерактивные сериалы на Netflix стали считаться инновацией. «Чёрное зеркало: Брандашмыг» 2018 года — это, по сути, «Игра в классики» для поколения, которое не может удержать в руках бумажную книгу.

Но вот что по-настоящему дерзко: Кортасар не просто экспериментировал с формой ради эксперимента. Он точно знал, зачем это делает. Нелинейное повествование — это не фокус и не трюк. Это способ показать, как на самом деле устроено человеческое сознание. Мы не думаем последовательно. Мы перескакиваем с мысли на мысль, возвращаемся к старым воспоминаниям посреди нового разговора, теряем нить и находим другую. Кортасар просто был первым, кто честно это признал в художественной прозе.

Теперь про «Blow-Up» — рассказ, из которого Микеланджело Антониони сделал одноимённый фильм в 1966 году. Фильм получил «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах и стал культовым. Но фокус в том, что Антониони переписал историю практически полностью. У Кортасара фотограф снимает пару в парке и потом, увеличивая снимок, обнаруживает на нём нечто тревожное — то, чего не видел глазами. Реальность на фотографии оказывается не той реальностью, которую он пережил. Звучит знакомо? Мы живём в эпоху, когда каждая фотография в Instagram — это параллельная реальность. Кортасар описал этот феномен, когда Instagram был даже не фантастикой, а просто невозможным словом.

Рассказы Кортасара вообще работают как маленькие бомбы замедленного действия. Возьмите «Непрерывность парков» — рассказ длиной в страницу, где человек читает роман и не замечает, что персонаж романа идёт его убивать. Или «Аксолотль» — про мужчину, который так долго смотрит на аксолотля в аквариуме, что в какой-то момент оказывается внутри аквариума, а аксолотль — снаружи. Это не магический реализм в духе Маркеса, где летают ковры и идёт дождь из цветов. Это что-то более жуткое. Это ощущение, что реальность — тонкая плёнка, и в любой момент палец может её проткнуть.

А теперь про «62: Модель для сборки» (62: A Model Kit) — роман 1968 года, который вырос из 62-й главы «Игры в классики». Кортасар взял собственную идею и довёл её до предела. Персонажи этого романа существуют вне причинно-следственных связей. Они не действуют — они случаются. Это как если бы кто-то написал роман по принципу квантовой физики: все состояния существуют одновременно, пока наблюдатель не выберет одно. В 1968 году это выглядело как литературное безумие. Сегодня, когда мы живём в мире мультивселенных Marvel и параллельных таймлайнов в каждом втором сериале, это выглядит как пророчество.

И вот что меня по-настоящему поражает спустя 42 года после его смерти. Кортасар оказался прав практически во всём. Он говорил, что читатель должен быть соавтором — и сегодня мы живём в эпоху фанфикшена, ролевых игр и пользовательского контента. Он говорил, что линейное повествование — это ложь — и сегодня TikTok, со своей бесконечной лентой случайных видео, это доказывает каждую секунду. Он говорил, что реальность и фантазия неразделимы — и сегодня мы проводим половину жизни в виртуальных пространствах, где граница между «настоящим» и «ненастоящим» стёрта окончательно.

Но при всей этой интеллектуальной дерзости Кортасар никогда не был занудой. Вот за что его стоит любить отдельно. Он писал инструкции по подъёму по лестнице и наставления по заводу часов. Он написал целую книгу — «Истории хронопов и фамов» — про выдуманные существа, которые ведут себя как карикатуры на разные типы людей. Хронопы — хаотичные, радостные бездельники. Фамы — серьёзные, организованные зануды. Эсперансы — бесцветные конформисты. Прочитайте это и скажите мне, что не узнали половину своих знакомых. Кортасар умел быть глубоким, не теряя лёгкости — и это, пожалуй, самый редкий дар в литературе.

Он умер в 69 лет от лейкемии в парижской больнице. Ходят упорные слухи, что лейкемия была вызвана заражённой кровью при переливании — и что заражение было намеренным, связанным с его политической активностью в поддержку латиноамериканских революций. Доказательств нет, но сама эта история — кортасаровская. Реальность, которая оказывается страшнее вымысла. Прозрачная грань между фактом и паранойей. Невозможность отличить правду от хорошо рассказанной истории.

Так вот, 42 года спустя Хулио Кортасар — это не классик, которого проходят в университете и забывают. Это операционная система, на которой работает современная культура. Каждый раз, когда вы переключаетесь между вкладками браузера, перескакиваете с одного видео на другое, читаете новости не по порядку, а по алгоритму — вы играете в его классики. Он просто забыл нарисовать мелом клетки на асфальте. Впрочем, зная Кортасара, он сделал это намеренно.

Двенадцатого февраля 1984 года в Париже умер человек, который научил весь мир читать книги задом наперёд. Хулио Кортасар — аргентинец, который жил во Франции, писал на испанском и думал на каком-то языке, которого ещё не изобрели. Сегодня ему 42 года как мёртвому, и это, пожалуй, самая кортасаровская фраза, которую можно произнести.

А теперь честно: вы читали «Игру в классики»? Целиком? По обоим маршрутам? Если да — вы либо врёте, либо принадлежите к тому редкому виду людей, которые дочитывают инструкции к стиральным машинам. И в этом весь парадокс Кортасара: его обожают миллионы, цитируют тысячи, а по-настоящему прочли — единицы.

«Игра в классики» (Hopscotch, 1963) — это роман, который можно читать минимум двумя способами. Первый: как обычную книгу, от первой главы до пятьдесят шестой. Второй: по авторской «таблице инструкций», прыгая между главами в безумном порядке — 73, 1, 2, 116, 3, 84... И вот что самое издевательское: это два разных романа. Кортасар буквально спрятал вторую книгу внутри первой, как контрабандист прячет виски в чемодане с двойным дном. За шестьдесят лет до интерактивных сериалов Netflix этот долговязый аргентинец с лицом уставшего борзого щенка изобрёл выбор читателя.

Но давайте на секунду забудем про «Классики». Потому что если Кортасар для вас — это только Hopscotch, то вы знаете его примерно так же хорошо, как знаете своего соседа по лестничной клетке: в лицо видели, а что у него за стеной — понятия не имеете.

Возьмём «Слюни дьявола» — рассказ из сборника «Blow-Up and Other Stories» (1959). Фотограф снимает случайную сцену в парке. Потом проявляет плёнку и понимает, что запечатлел что-то жуткое. Или не запечатлел. Или запечатлел, но не то, что думал. Микеланджело Антониони превратил этот рассказ в культовый фильм «Фотоувеличение» (Blow-Up, 1966), и сам Кортасар потом говорил, что Антониони снял «великолепный фильм, который не имеет ничего общего с моим рассказом». И оба были правы. Это же Кортасар — у него даже экранизация существует в параллельной реальности.

А «62. Модель для сборки» (62: A Model Kit, 1968)? Это роман, который вырос из 62-й главы «Игры в классики» — той самой, которую половина читателей пропустила. Кортасар взял один абзац собственного текста и развернул его в целую книгу. Представьте, что Толстой написал бы отдельный роман на основе одного предложения из «Войны и мира». Звучит безумно? Добро пожаловать в мир Кортасара, тут все безумные, располагайтесь.

Теперь о главном: почему этот человек, умерший в 1984-м, до сих пор актуален? Не в том банальном смысле, что «классика бессмертна» — это можно сказать о любом покойнике с книгой. Кортасар актуален конкретно, практически, до зубного скрежета. Он изобрёл нелинейное повествование до эпохи гипертекста. Он играл с форматом до того, как это стало мейнстримом. Он размывал границу между читателем и автором, когда слово «интерактивность» ещё не родилось.

Каждый раз, когда вы смотрите «Чёрное зеркало: Бандерснэтч» и выбираете, что герою съесть на завтрак, — где-то в литературном раю Кортасар закуривает очередную трубку и ухмыляется. Каждый раз, когда современный автор ломает четвёртую стену, обращается к читателю напрямую или нарушает хронологию — это эхо Кортасара. Он был не просто писателем, он был вирусом, заразившим всю последующую литературу.

Есть ещё кое-что, о чём почему-то мало говорят. Кортасар был политически ангажирован — поддерживал Кубинскую революцию, был в восторге от сандинистов в Никарагуа. И при этом оставался тончайшим стилистом. В наше время, когда «политический автор» автоматически означает «скучный автор», Кортасар — живое (ну ладно, мёртвое) доказательство того, что можно иметь убеждения и при этом писать так, что у людей мурашки по коже.

Он родился в Брюсселе в 1914-м — случайно, потому что его отец был аргентинским дипломатом. Вырос в Аргентине. Уехал из неё в 1951-м, устав от перонизма, и больше не вернулся. Умер в Париже от лейкемии, хотя ходят упорные слухи, что на самом деле от СПИДа, полученного при переливании крови. Ему было 69 лет. Жизнь, как и его проза, оказалась полна двойных толкований.

Что действительно поражает — Кортасар был абсолютно серьёзен в своей несерьёзности. Его «Хронопы и фамы» — это сборник крошечных рассказов о существах, которые теряют мысли, путают реальности и живут в вечном удивлении. Звучит как описание половины современного человечества в эпоху TikTok. Хронопы — это мы: рассеянные, восторженные, немного потерянные. Фамы — это те, кто уверен, что знает, как устроен мир. Кортасар был на стороне хронопов. И спустя 42 года после его смерти, когда реальность стала настолько сюрреалистичной, что даже он бы поперхнулся своей трубкой, быть хронопом — это, пожалуй, единственный достойный способ существования.

Вот что забавно: мы живём в мире, который Кортасар описал точнее, чем любой футуролог. Мир, где реальность и фантазия перемешались до неразличимости. Мир, где одну и ту же историю можно рассказать десятью способами, и все будут правдой. Мир, где читатель стал соавтором, зритель — участником, а граница между игрой и жизнью стёрлась окончательно.

Так что если вы никогда не читали Кортасара — начните. Не с «Игры в классики», бога ради, — начните с рассказов. С «Непрерывности парков», например: две страницы, после которых вы неделю будете проверять, не читает ли кто-нибудь книгу о вас. А если вы уже читали — перечитайте. Потому что Кортасар — это тот редкий автор, который при повторном чтении становится не проще, а сложнее. Как головоломка, у которой каждый раз появляется новый слой.

Сорок два года без Кортасара. Число, которое, по Дугласу Адамсу, является ответом на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого. Кортасар бы оценил эту иронию. А потом написал бы рассказ, в котором число 42 оказывается дверью в параллельную реальность, где он всё ещё жив, курит трубку и посмеивается над нами, пытающимися дочитать его роман до конца.