Лента контента

Вощев лежал во рву и не спал. Ночь стояла над котлованом, как стоит всякая ночь над всяким местом, где люди перестали действовать и задумались. Настя была мертва, и он знал это, но мысль его не могла с этим согласиться, потому что мысль есть движение, а смерть — покой, и нельзя одному вместить другое.

Он поднялся на ноги. Земля внизу котлована была холодной и влажной, она пахла глиной и чем-то ещё — тем тёмным веществом, из которого, может быть, и состоит будущее, если будущее вообще из чего-нибудь состоит. Чиклин спал рядом, обняв руками камень, как обнимают живое существо, которое вот-вот уйдёт.

Вощев посмотрел вверх. Звёзды горели в небе с тем равнодушием, которое бывает у предметов, не знающих, что они существуют. Он подумал, что звёзды, наверно, тоже не имеют смысла жизни, но им от этого не грустно, потому что грусть — это свойство сознания, а не вещества. Но тогда зачем сознание, если оно только производит грусть? Может быть, грусть и есть тот самый смысл, который он искал, — не радость общего дела, не пролетарская истина, а просто тоска живого существа по другому живому существу, которое умерло.

Настю он положил в самое глубокое место котлована ещё вчера. Чиклин вырыл для неё отдельный ярус, ниже всех остальных, ближе к тому, что Вощев не мог назвать ни землёй, ни сердцевиной мира, но чувствовал как нечто главное и страшное. Девочка лежала там маленькая и завершённая, как проект, который был отвергнут и подшит к делу.

— Чиклин, — сказал Вощев. — Ты не спишь?

Чиклин не ответил. Он спал так, как спят люди, израсходовавшие на труд всё тело и оставившие себе только то малое, что нужно для дыхания. Вощев не стал будить его. Он подошёл к краю котлована и посмотрел наверх, на бровку, где кончалась вырытая земля и начинался мир.

На бровке котлована стоял человек. Вощев не сразу его увидел, потому что человек стоял неподвижно, как столб или как другой неодушевлённый предмет, поставленный здесь с какой-то хозяйственной целью. Но потом человек пошевелился и стал спускаться вниз, к Вощеву.

Это был Прушевский. Инженер двигался осторожно, нащупывая ногами ступени, которых не было. Лицо его было таким, какое бывает у человека, принявшего решение.

— Вощев, — сказал Прушевский тихо. — Я пришёл.

— Зачем? — спросил Вощев.

Прушевский долго молчал, и молчание его было не пустым, а наполненным какой-то мыслью, которая ещё не нашла слов.

— Я хотел посмотреть котлован ночью, — сказал он наконец. — Днём он — строительный объект. А ночью он — яма. Я хотел увидеть яму.

Вощев понял его. Он и сам чувствовал, что днём котлован притворяется чем-то полезным и перспективным, а ночью сбрасывает эту нужную видимость и становится тем, чем является, — дырой в земле, куда можно класть мёртвых детей.

— Общепролетарский дом, — сказал Прушевский, глядя в темноту котлована. — Я его спроектировал. Фундамент рассчитан на вечность. Стены должны стоять столько, сколько будет стоять идея.

— А сколько будет стоять идея? — спросил Вощев.

Прушевский опять помолчал.

— Я не знаю. Я инженер. Я считаю нагрузки. Идея — это не нагрузка, у неё нет массы. Но она давит сильнее всего.

Они сели рядом на глину. Рядом зашевелился Чиклин, бормотнул что-то во сне, но не проснулся. Где-то далеко, за пределами котлована, лаяла собака — не на кого-то, а просто в пустоту, потому что пустота тоже требует ответа.

— Я думал о самоубийстве, — сказал Прушевский просто, как говорят о погоде или о нормах выработки. — Я думал об этом давно. Но сегодня я решил не думать.

— Почему? — спросил Вощев.

— Потому что девочка умерла. Если бы она жила, можно было бы умереть — кто-то бы остался. А теперь некому оставаться. Значит, нужно жить за тех, кто не может.

Вощев хотел возразить, что эта логика неправильная, что из смерти ребёнка не следует необходимость жить, что из неё вообще ничего не следует, кроме горя. Но он промолчал, потому что в словах Прушевского была не логика, а что-то другое — то самое тёмное вещество, которое держит людей на поверхности земли и не даёт им упасть в пропасть, хотя пропасть всюду и повсеместно.

— Котлован нужно расширять, — сказал Прушевский. — Пафнутьев прислал новую директиву. Общепролетарский дом должен быть в четыре раза больше.

— А он войдёт? — спросил Вощев.

— Нет, — сказал Прушевский. — Он не войдёт. Никакой дом не вместит всех. Но мы будем копать, пока не поймём это.

Утром пришли остальные. Жачев приехал на своей тележке, отталкиваясь руками от земли. Он был пьян, но не весел, а пьян так, как бывают пьяны люди, которые пьют не для радости, а для того, чтобы вещество алкоголя заняло в теле то место, где обычно помещается тоска.

— Настю закопали? — спросил Жачев.

— Закопали, — ответил Чиклин.

— Глубоко?

— На глубину фундамента.

Жачев кивнул. Он подъехал к тому месту, где лежала Настя, и положил руку на землю, как кладут на живот больного ребёнка, чтобы определить температуру.

— Земля холодная, — сказал он. — Ей там холодно.

— Ей не холодно, — сказал Чиклин. — Ей никак. Мёртвым не бывает никак. Им вообще не бывает.

Вощев взял лопату. Он не нашёл смысла жизни — ни вчера, ни сегодня, ни за всё то время, что он копал котлован. Но лопата была в руках, и земля была под ногами, и нужно было копать, потому что если не копать, то нужно думать, а думать было уже не о чем.

Он воткнул лопату в грунт и навалился на неё всем телом. Земля подалась — не сразу, а с тем сопротивлением, которое оказывает всякое вещество, когда его заставляют изменить форму. Земля не хотела быть котлованом. Она хотела быть ровной и сплошной, как была до людей. Но люди пришли и начали её рыть.

Чиклин тоже взял лопату. Он копал молча и ровно, как машина, переводящая пищу в работу. Тело его действовало отдельно от души, потому что душа была занята тем, чему нет названия в профсоюзной терминологии.

Котлован рос. Он рос вглубь и вширь, и к вечеру Вощев уже не видел бровку — так далеко наверху она была. Он стоял на дне будущего общепролетарского дома, и над ним было небо, маленькое и далёкое, как смысл жизни, который он так и не нашёл, но который, может быть, и не нужно было искать, потому что он и так был — в лопате, в глине, в мёртвой Насте, в живом Чиклине — был и не давался, и в этом неддавании, может быть, и состояла его единственная правда.

Вера Павловна проснулась среди ночи и некоторое время лежала неподвижно, вглядываясь в темноту. Сон, который она только что видела, был до того ярок и необыкновенен, что она не сразу поняла, где кончается сон и начинается явь. Ей снился хрустальный дворец — но не тот, который она видела прежде, а другой, новый, огромный, залитый электрическим светом, с машинами, которые двигались сами собой и делали работу за людей.

Люди в этом дворце были странно одеты — не в платья и сюртуки, а в какие-то одинаковые серые одежды, и лица у них были одинаково спокойны, одинаково довольны, и это-то спокойствие и довольство показалось Вере Павловне самым страшным из всего, что она увидела.

Проницательный читатель, конечно, догадывается, что мы подошли к важнейшему месту нашего повествования. «Опять сон!» — скажет проницательный читатель с презрением. Да, опять сон. Но позвольте, милостивый государь, разве не сны двигают историю? Разве не во сне Менделеев увидел свою таблицу? Впрочем, Менделеев ещё не увидел свою таблицу, ибо мы пишем в 1863 году, но проницательный читатель простит нам это небольшое нарушение хронологии.

Итак, Вера Павловна видела сон.

Она стояла посреди огромного зала, и светлая царица — та самая, которую она видела в прежних снах, — вела её за руку. Но на этот раз царица была задумчива, даже печальна.

— Посмотри, — сказала она Вере Павловне и указала вперёд.

Вера Павловна посмотрела. Перед ней расстилалось будущее — то самое будущее, о котором мечтал Рахметов, о котором спорили в мастерской, о котором писали в запрещённых книжках, — и оно было... странным.

Да, хрустальный дворец стоял. Да, все были сыты. Да, никто не работал больше четырёх часов в день. Всё было так, как предсказывали умные книги. Но что-то было не так. Что-то существенное, главное, без чего всё остальное теряло смысл.

— Что с ними? — спросила Вера Павловна, глядя на людей в серых одеждах.

— Они счастливы, — ответила царица.

— Но почему они все... одинаковые?

Царица улыбнулась — грустно, как улыбаются люди, которые знают ответ, но не хотят его произносить.

— Потому что счастье, дорогая моя, — это самая трудная вещь на свете. Легко сделать людей сытыми. Легко дать им крышу над головой. Легко даже дать им свободу — ту свободу, о которой вы мечтаете. Но сделать их счастливыми — каждого по-своему, каждого по-разному — невозможно. И тогда приходится делать их счастливыми одинаково.

Вера Павловна хотела возразить — она всегда хотела возразить, такой уж у неё был характер, — но тут сон переменился, как это бывает во снах: без перехода, без объяснения, без логики.

Она оказалась в мастерской. В своей мастерской, среди своих швей, — но мастерская была другая. Вместо швейных машин стояли какие-то аппараты, которые шили сами, без участия человека. Швеи сидели вокруг и... ничего не делали. Они пили чай, разговаривали, смеялись — но в смехе их было что-то механическое, что-то заученное, точно они смеялись не потому, что им весело, а потому, что положено смеяться.

— Маша! — окликнула Вера Павловна одну из швей — ту самую Машу, которую она когда-то спасла от Жюли. — Маша, ты довольна?

Маша посмотрела на неё ясными, пустыми глазами.

— Конечно, Вера Павловна. Всё хорошо. Всё прекрасно. Мне не о чем беспокоиться.

— Но ты не шьёшь больше?

— Зачем? Машина шьёт лучше.

— А что ты делаешь?

Маша задумалась. Задумалась надолго, точно вопрос этот никогда прежде не приходил ей в голову.

— Я... живу, — ответила она наконец, и в голосе её прозвучало что-то вроде удивления.

Здесь проницательный читатель, вероятно, нахмурится и скажет: «Автор хочет убедить нас, что прогресс — это плохо? Что мастерские и коммуны — это ошибка? Что Вера Павловна зря старалась?» Нет, милостивый государь, я ничего подобного не хочу. Я хочу только сказать, что человек — существо сложное, гораздо сложнее, чем любая теория, и что даже самая правильная теория, доведённая до конца, может привести к результатам, которых никто не предвидел.

Но вернёмся к сну.

Вера Павловна шла по коридорам хрустального дворца и заглядывала в комнаты. В одной комнате мужчина сидел перед странным светящимся ящиком и водил пальцем по стеклянной поверхности. Лицо его было бледно и неподвижно. В другой комнате женщина лежала на диване и слушала музыку, которая доносилась неизвестно откуда, — без оркестра, без инструментов, просто из воздуха. В третьей комнате дети играли — но играли тихо, каждый в своём углу, не вместе.

— Где же общие залы? — спросила Вера Павловна. — Где танцы? Где песни? Где собрания, где споры, где жизнь?

Царица снова появилась рядом.

— Они есть, — сказала она. — Но люди предпочитают свои комнаты. Им так удобнее.

— Удобнее — не значит лучше! — воскликнула Вера Павловна.

— Ты права, — кивнула царица. — Но кто решает, что лучше? Ты? Я? Рахметов? Или каждый — сам?

Вот тут-то Вера Павловна и проснулась.

Она лежала в темноте и думала. Александр Матвеич — Кирсанов, то есть её муж, — спал рядом, дыша ровно и спокойно, как спят люди с чистой совестью и крепким здоровьем. Вера Павловна осторожно встала, накинула халат и подошла к окну.

Петербург спал. За окном была темень, только фонарь на углу горел жёлтым, нездоровым светом. Где-то далеко лаяла собака. Обычная ночь, обычный город, обычная жизнь — та самая жизнь, которую она хотела переделать, перестроить, переиначить.

И впервые — впервые за все эти годы — Вера Павловна почувствовала сомнение. Не в цели — цель была правильная, она знала это твёрдо, — а в пути. Можно ли привести людей к счастью, если каждый понимает счастье по-своему? Можно ли построить хрустальный дворец, если люди предпочитают свои комнаты? Можно ли сделать всех свободными, если свобода для одного — это петь хором, а для другого — молчать в углу?

Рахметов сказал бы: «Можно. Нужно. Необходимо. Человек — существо разумное, и, просветив его, мы откроем ему путь к истинному счастью.» Рахметов всегда говорил так — уверенно, железно, не допуская возражений. Но Рахметов уехал, и никто не знал, где он. И Вера Павловна стояла у окна одна, и петербургская ночь была темна, и сомнение — это новое, незнакомое, пугающее чувство — шевелилось в ней, как ребёнок в утробе.

— Что ты делаешь? — сонно спросил Кирсанов из постели.

— Думаю, — ответила Вера Павловна.

— О чём?

— О будущем.

Кирсанов помолчал.

— Будущее будет хорошим, — сказал он уверенно и повернулся на другой бок.

Вера Павловна не ответила. Она смотрела в окно и думала о людях в серых одеждах, о Маше с пустыми глазами, о светящихся ящиках и музыке из воздуха. И ей казалось, что она стоит накануне чего-то — не того счастливого «накануне», о котором мечтали они с Дмитрием Сергеевичем Лопуховым когда-то, а другого, тревожного, неясного.

Но утром она встала, оделась, выпила чаю и поехала в мастерскую. Швеи ждали её. Работа ждала. Жизнь ждала. И Вера Павловна, как всегда, принялась за дело — потому что, что бы ни снилось ночью, днём нужно работать. Это она знала точно.

А что снилось — то снилось. Проницательный читатель волен толковать этот сон как угодно. Автор же умолкает — он и без того сказал слишком много.