Лента контента

2069 лет назад родился человек, которого Август выслал из Рима — и никто до сих пор точно не знает за что. Официальная версия: аморальные стихи. Неофициальная — он видел что-то, чего видеть не должен был. Овидий унёс тайну с собой в причерноморскую глушь, в город Томы — нынешняя Констанца в Румынии, — и там и остался. Навсегда.

Публий Овидий Назон родился 20 марта 43 года до нашей эры в Сульмоне — небольшом городке в горах Апеннинского полуострова. Примерно в то время, когда Рим ещё не остыл от убийства Цезаря и в воздухе висело ощущение, что всё рушится и никто не знает, куда бежать. Отец Овидия — зажиточный провинциальный землевладелец — отправил сына в Рим учиться риторике. Планировал карьеру юриста, государственного мужа. Стандартный сценарий для амбициозной семьи.

Овидий судьей быть отказался. Вернее, попробовал — и понял, что это скука смертная. Вместо форума — симпосии, вместо судебных речей — элегии. Рим эпохи Августа был городом, где умный человек мог выбрать: служить режиму или писать стихи. Вергилий выбрал первое (ну, оба сразу, если честно). Гораций — примерно то же. Овидий — нет. Он выбрал любовь. В самом буквальном смысле.

«Ars Amatoria» — «Наука любви» — вышла около 1 года до нашей эры. Три книги. Первые две — как мужчине найти женщину и удержать её. Третья — как женщине найти мужчину. Это была не поэзия в высоком смысле; это был практический самоучитель пикапа, написанный гекзаметром. С конкретными советами: куда ходить в Риме, чтобы познакомиться (театр — идеально, ипподром — тоже неплохо); как делать вид, что случайно коснулся руки; когда дарить подарки, а когда придержать. Август как раз проводил кампанию за возврат к традиционным ценностям, семье, скромности. Можно представить, как он это воспринял.

Но выслал Овидия не тогда. Прошло ещё восемь лет.

В 8 году нашей эры — гром. Приказ об изгнании. Сам Овидий в «Тристиях» пишет уклончиво: «два преступления — поэма и ошибка» (carmen et error). Что за ошибка — молчит. Исследователи предполагают всякое: от того, что он стал свидетелем скандала с внучкой Августа Юлией, до банального придворного интриганства. Никто не знает. Сенсация без разгадки.

Томы оказались местом, мягко говоря, не римским. Холодно. Варвары вокруг. Языка не знает никто. Овидий в своих письмах из ссылки жалуется с такой интенсивностью, что читать это через двадцать веков неловко — будто подсматриваешь в замочную скважину. «Тристии» и «Послания с Понта» — это не литература в привычном смысле. Это крик. Очень хорошо написанный крик.

«Метаморфозы» он, впрочем, закончил ещё в Риме. Или почти закончил. Пятнадцать книг — двести пятьдесят мифов о превращениях. От хаоса до Юлия Цезаря, ставшего звездой. Структура простая до гениальности: всё в мире когда-то было чем-то другим. Ио стала коровой. Дафна — лавром. Нарцисс — цветком. Арахна — пауком (за то, что осмелилась состязаться с богиней в ткачестве, — и выиграла, что показательно). Сама поэма стала чем-то другим за века — учебником мифологии для всей европейской культуры.

Шекспир брал сюжеты прямо оттуда. «Пирам и Фисба» — это Овидий, книга четвёртая; «Сон в летнюю ночь» был бы беднее без него. Боккаччо, Чосер, Данте — все читали «Метаморфозы» как базовый текст. В Средние века Овидия переписывали монахи. Монахи. Человека, написавшего руководство по соблазнению. История литературы полна таких курьёзов.

Тициан писал «Данаю», «Диану и Актеона», «Похищение Европы» — всё это Овидий. Рубенс — то же. Бернини делал скульптуру «Аполлон и Дафна»: момент превращения, рука бога касается коры, уже растущей из кожи нимфы. Это и есть Овидий в трёх измерениях.

Он умер в Томах. Около 17 или 18 года нашей эры. Не дождался помилования — просил, писал прошения, называл себя жалким стариком. Август умер в 14-м, Тиберий к письмам поэта отнёсся равнодушно. Так и остался там, в причерноморском городе, где его именем теперь называют улицы и ставят памятники. Ирония истории: Рим, который его выгнал, давно стал руинами. Томы стоят. Стихи тоже.

Что от него осталось, кроме текстов? Ощущение. Что литература может быть умной и лёгкой одновременно. Что любовная тема — не низкий жанр, а такой же серьёзный разговор, как политика или философия. Что поэт не обязан быть государственным пропагандистом — и за это, конечно, расплатится. Но стихи останутся.

В конце концов, кто сейчас помнит имена тех чиновников, которые подписали приказ о его высылке?

2069 лет назад в провинциальном Сульмо появился на свет человек, который напишет лучшие эротические стихи на латыни — и умрёт от этого на краю света. Ну, не совсем от этого. Но примерно. История Публия Овидия Назона — это история о том, как один поэт сделал всё правильно и всё равно проиграл. Или не проиграл. Зависит от того, кого вы считаете победителем.

Папа хотел для него юридической карьеры. Нормальное желание — Рим I века до нашей эры ценил риторику, стабильность, правильные связи. Овидий послушно учился риторике в Риме и Афинах; начинал государственную службу; потом что-то пошло не так. Точнее — пошло именно так, как и должно было. Стихи выходили сами, без усилий, и были хороши настолько, что бросить их ради судебных речей не представлялось возможным. Он и не бросил.

«Amores» — первый сборник — разошёлся стремительно. Рим I века — это не монастырь: Катулл уже написал всё непристойное про патрициев, пирушки гудели до утра, публика хотела остроумия. Овидий дал это с избытком. Молодой, дерзкий, умеющий смеяться над чужими страстями и над своими одновременно. Хорошая позиция для поэта.

Потом — «Ars Amatoria». «Наука любви». Три книги конкретного руководства: где знакомиться (на скачках — там можно касаться плеча соседки под предлогом стряхнуть пыль), что говорить, как выглядеть, что делать, когда страсть начала угасать. Написано с юмором, с иронией, с такой уверенностью знающего человека, что читатель автоматически ему доверяет. По меркам своего времени — скандал. По меркам любого времени — бестселлер. Август нахмурился. Тогда, впрочем, ещё промолчал.

И тут — «Метаморфозы». Пятнадцать книг. Около двухсот пятидесяти мифов, от сотворения мира до обожествления Юлия Цезаря. Дафна бежит от Аполлона и превращается в лавровое дерево — буквально в тот момент, когда он её догоняет. Нарцисс смотрит в воду и не может уйти. Мидас получает золотое прикосновение, трогает еду — и понимает, что он идиот. Каждая история — трансформация. Никто не остаётся собой. Это, если подумать, честнейшая метафора человеческой жизни; Овидий это знал острее, чем хотел бы.

В 8 году нашей эры его собственная жизнь тоже трансформировалась. Август — любитель восстанавливать семейные ценности и традиционную мораль — выслал Овидия в Томис. Томис — это нынешняя Констанца на черноморском побережье Румынии. Для римлянина I века это было примерно как для парижанина XIX-го — Сибирь. Холодно, чужой язык, никаких книжных лавок, никого, с кем поговорить о литературе. Вообще никого.

Официальная причина ссылки: «carmen et error» — стихотворение и ошибка. Стихотворение — «Ars Amatoria», вышедшая ещё лет за десять до этого. Ошибка — неизвестно. Историки спорят уже двадцать веков: может, видел что-то лишнее, связанное со скандалом вокруг Юлии, внучки Августа; может, попал под руку в неудачный момент. А может — вот версия, которую никто не любит вслух произносить, — Август просто решил, что поэт, обучающий молодых римлянок флиртовать, вреден для государственного проекта «возрождения нравственности». Овидий всю жизнь считал обе причины несправедливыми. Возможно, он был прав.

Из Томиса он писал постоянно. «Tristia» — «Скорбные элегии» — пять книг писем: к жене, к друзьям, к самому Августу. Просьбы о помиловании. Жалобы на холод. Удивление перед собой — что продолжает писать стихи, «хотя место совершенно не располагает». Читать это странно: слышишь живой голос через два тысячелетия. Умный, грустный, временами злой, иногда горько-смешной. Тональность знакомая — примерно как у человека, который пишет апелляцию, зная, что её не удовлетворят, но всё равно пишет, потому что иначе — что?

Помилования он не дождался. Умер в Томисе — примерно в 17 или 18 году нашей эры. Местные, говорят, поставили ему памятник. По некоторым данным, он успел выучить гетский язык и написал на нём стихи. Звучит как легенда. Но такой человек мог.

Что он оставил? Средневековье читало Овидия запоем — и немного стеснялось этого. Данте поместил его в Лимб: не христианин, но слишком хорош для ада. Боккаччо, Петрарка, Чосер — все прошли через него. Шекспир держал «Метаморфозы» под рукой в буквальном смысле: «Венера и Адонис» — это Овидий, переписанный по-английски с деталями елизаветинской эпохи. Пикассо иллюстрировал «Метаморфозы» в 1931 году — понятное дело почему.

Пушкин считал его почти родственником по судьбе. Оба в ссылке, оба писали из неё письма, оба не получили обратного билета. Есть стихотворение «К Овидию» — уважительное, с долей горькой солидарности. Поэты в изгнании узнают друг друга через тысячелетия; это, наверное, единственный вид братства, который не устаревает.

«Ars Amatoria» — книга, за которую его официально выслали, — пережила Овидия, Августа, Рим, Средние века и несколько попыток её запретить. Сейчас она стоит в любом книжном в разделе мировой классики, рядом с Гомером и Вергилием. А Август, отправивший поэта умирать во имя нравственности, — просто персонаж учебника истории. Победил не тот, кто думал. Победил тот, кто писал.

2069 лет. А дело всё ещё ощущается незакрытым.