Лента контента

2069 лет назад родился человек, которого Август выслал из Рима — и никто до сих пор точно не знает за что. Официальная версия: аморальные стихи. Неофициальная — он видел что-то, чего видеть не должен был. Овидий унёс тайну с собой в причерноморскую глушь, в город Томы — нынешняя Констанца в Румынии, — и там и остался. Навсегда.

Публий Овидий Назон родился 20 марта 43 года до нашей эры в Сульмоне — небольшом городке в горах Апеннинского полуострова. Примерно в то время, когда Рим ещё не остыл от убийства Цезаря и в воздухе висело ощущение, что всё рушится и никто не знает, куда бежать. Отец Овидия — зажиточный провинциальный землевладелец — отправил сына в Рим учиться риторике. Планировал карьеру юриста, государственного мужа. Стандартный сценарий для амбициозной семьи.

Овидий судьей быть отказался. Вернее, попробовал — и понял, что это скука смертная. Вместо форума — симпосии, вместо судебных речей — элегии. Рим эпохи Августа был городом, где умный человек мог выбрать: служить режиму или писать стихи. Вергилий выбрал первое (ну, оба сразу, если честно). Гораций — примерно то же. Овидий — нет. Он выбрал любовь. В самом буквальном смысле.

«Ars Amatoria» — «Наука любви» — вышла около 1 года до нашей эры. Три книги. Первые две — как мужчине найти женщину и удержать её. Третья — как женщине найти мужчину. Это была не поэзия в высоком смысле; это был практический самоучитель пикапа, написанный гекзаметром. С конкретными советами: куда ходить в Риме, чтобы познакомиться (театр — идеально, ипподром — тоже неплохо); как делать вид, что случайно коснулся руки; когда дарить подарки, а когда придержать. Август как раз проводил кампанию за возврат к традиционным ценностям, семье, скромности. Можно представить, как он это воспринял.

Но выслал Овидия не тогда. Прошло ещё восемь лет.

В 8 году нашей эры — гром. Приказ об изгнании. Сам Овидий в «Тристиях» пишет уклончиво: «два преступления — поэма и ошибка» (carmen et error). Что за ошибка — молчит. Исследователи предполагают всякое: от того, что он стал свидетелем скандала с внучкой Августа Юлией, до банального придворного интриганства. Никто не знает. Сенсация без разгадки.

Томы оказались местом, мягко говоря, не римским. Холодно. Варвары вокруг. Языка не знает никто. Овидий в своих письмах из ссылки жалуется с такой интенсивностью, что читать это через двадцать веков неловко — будто подсматриваешь в замочную скважину. «Тристии» и «Послания с Понта» — это не литература в привычном смысле. Это крик. Очень хорошо написанный крик.

«Метаморфозы» он, впрочем, закончил ещё в Риме. Или почти закончил. Пятнадцать книг — двести пятьдесят мифов о превращениях. От хаоса до Юлия Цезаря, ставшего звездой. Структура простая до гениальности: всё в мире когда-то было чем-то другим. Ио стала коровой. Дафна — лавром. Нарцисс — цветком. Арахна — пауком (за то, что осмелилась состязаться с богиней в ткачестве, — и выиграла, что показательно). Сама поэма стала чем-то другим за века — учебником мифологии для всей европейской культуры.

Шекспир брал сюжеты прямо оттуда. «Пирам и Фисба» — это Овидий, книга четвёртая; «Сон в летнюю ночь» был бы беднее без него. Боккаччо, Чосер, Данте — все читали «Метаморфозы» как базовый текст. В Средние века Овидия переписывали монахи. Монахи. Человека, написавшего руководство по соблазнению. История литературы полна таких курьёзов.

Тициан писал «Данаю», «Диану и Актеона», «Похищение Европы» — всё это Овидий. Рубенс — то же. Бернини делал скульптуру «Аполлон и Дафна»: момент превращения, рука бога касается коры, уже растущей из кожи нимфы. Это и есть Овидий в трёх измерениях.

Он умер в Томах. Около 17 или 18 года нашей эры. Не дождался помилования — просил, писал прошения, называл себя жалким стариком. Август умер в 14-м, Тиберий к письмам поэта отнёсся равнодушно. Так и остался там, в причерноморском городе, где его именем теперь называют улицы и ставят памятники. Ирония истории: Рим, который его выгнал, давно стал руинами. Томы стоят. Стихи тоже.

Что от него осталось, кроме текстов? Ощущение. Что литература может быть умной и лёгкой одновременно. Что любовная тема — не низкий жанр, а такой же серьёзный разговор, как политика или философия. Что поэт не обязан быть государственным пропагандистом — и за это, конечно, расплатится. Но стихи останутся.

В конце концов, кто сейчас помнит имена тех чиновников, которые подписали приказ о его высылке?

Пятнадцать книг. Двести пятьдесят мифов. Шесть тысяч строк гекзаметра. И один приговор, который не смог этому помешать.

Публий Овидий Назон родился 20 марта 43 года до нашей эры в Сульмоне — горном городке в ста километрах от Рима, где зимой холодно, летом жарко, и где, по всей видимости, делать было особенно нечего. Может, поэтому он и стал поэтом.

Отец хотел для сына юридической карьеры. Стандартная история: богатый всадник из провинции, деньги есть, амбиции есть, план есть. Овидий учился у лучших риторов, съездил в Афины, поколесил по Малой Азии. А потом сел и написал стихи. Отец был в ужасе. Отцы всегда в ужасе от правильных решений детей.

Рим конца I века до нашей эры — не тихая заводь. Только что закончились гражданские войны, на вершине пирамиды, формально именуясь «первым гражданином», сидел Октавиан Август. Он строил новую мораль. Законы о браке, о верности, о приличиях — эдакий rebrand целой цивилизации. И именно в этот момент молодой Овидий выпустил «Ars Amatoria» — «Науку любви».

Это была не просто дерзость. Это был удар в самую сердцевину августовского проекта.

«Ars Amatoria» — три книги: как найти женщину, как завоевать, как удержать. Плюс бонусная часть — как женщине завоевать мужчину. Всё с конкретикой, с адресами. Цирк Максим как идеальное место для флирта: толпа, суета, удобно наклониться и что-то прошептать на ухо. Ипподром — там вообще раздолье, можно случайно смахнуть пыль с платья соседки и завязать разговор. Овидий описывал Рим как он есть, а не как его хотел видеть Август. В этом и был весь скандал.

Но ссылка пришла не сразу — прошло целых десять лет. В 8 году нашей эры — удар. Причина официальная: «carmen et error», стихотворение и ошибка. Что за ошибка — неизвестно до сих пор. Версий море: видел что-то лишнее при дворе, был причастен к делу внучки Августа Юлии (её сослали в том же году), знал слишком много о чём-то. Двадцать веков историки мусоляют эту тайну с явным удовольствием.

Городок Томис на Чёрном море. Сегодня это румынская Констанца, вполне приличный курортный городок. В 8 году нашей эры — варварская окраина империи, продуваемая степными ветрами насквозь. Зима суровая, местные говорят на непонятном языке, сарматские набеги случаются, когда не ждёшь. Овидий — светский лев, трижды женатый, любимец столичных салонов, человек, которого читали на всех вечеринках, — оказался здесь. Навсегда. В груди у него наверняка что-то засело намертво, как кость поперёк горла, — и не отпускало девять лет подряд.

Из этой дыры он писал «Tristia» — «Скорбные элегии». Пять книг жалоб, просьб, тоски. Казалось бы — чего ждать от подобного материала. Но вот парадокс: именно «Tristia» — самые человечные его тексты. Первый в мировой литературе эмигрантский дневник — подробный, без украшательства. Там есть всё: шторм по дороге в ссылку, зимний холод Томиса, одиночество человека на языке, которого здесь никто не понимает. И — самое пронзительное — письма жене, которая осталась в Риме и которую он больше не увидит.

Август умер в 14 году. Тиберий продолжил политику предшественника в части ссыльных поэтов. Овидий умер в Томисе около 17–18 года нашей эры — точная дата неизвестна, захоронение не найдено.

Конец?

Нет. Именно здесь история делает то самое превращение, о котором Овидий писал всю жизнь.

«Метаморфозы» пережили всё. Пятнадцать книг, написанных ещё до ссылки, описывающих мироздание как непрерывный процесс трансформации — от первозданного хаоса до обожествления Юлия Цезаря. Дафна бежит от Аполлона и становится лавровым деревом. Нарцисс смотрит в воду и становится цветком. Медея, Орфей, Прометей, Мидас — каждый проходит через момент, когда одно существо перестаёт быть собой и становится другим. Это не просто пересказ мифов. Это теория реальности: всё меняется, ничто не исчезает — форма временна, суть вечна. Физики двадцатого века скажут примерно то же самое. Только позже и с формулами.

Влияние «Метаморфоз» — это отдельный жанр академической литературы, и не зря. Шекспир читал Овидия в переводе Артура Голдинга и черпал сюжеты пригоршнями — история Пирама и Тисбы в «Сне в летнюю ночь» напрямую оттуда. Боккаччо, Петрарка, Монтень, Мильтон — все. Рафаэль рисовал метаморфозы на стенах папских покоев. Средневековые монахи доказывали на полном серьёзе, что Овидий тайно описывал христианскую доктрину. Люди умеют находить в текстах ровно то, что им в данный момент нужно.

Август хотел управлять историями о любви, о теле, о личном выборе. Поэты всегда рассказывают их иначе; это, в общем-то, их единственная профессиональная обязанность. Август выиграл тактически: Овидий умер в ссылке на краю света, не получив прощения. Овидий выиграл стратегически — и с разгромным счётом: через две тысячи лет его читают на сотнях языков, а Августа помнят в том числе как человека, который сослал лучшего поэта своей эпохи. Не самый лестный вид бессмертия.

2069 лет. Томис стал Констанцей. Рим — туристическим аттракционом. Латынь — официально мёртвым языком. А Дафна всё ещё бежит от Аполлона. И Нарцисс всё ещё смотрит в воду. Некоторые истории оказываются сильнее любого приговора.