Лента контента

2069 лет назад родился человек, которого Август выслал из Рима — и никто до сих пор точно не знает за что. Официальная версия: аморальные стихи. Неофициальная — он видел что-то, чего видеть не должен был. Овидий унёс тайну с собой в причерноморскую глушь, в город Томы — нынешняя Констанца в Румынии, — и там и остался. Навсегда.

Публий Овидий Назон родился 20 марта 43 года до нашей эры в Сульмоне — небольшом городке в горах Апеннинского полуострова. Примерно в то время, когда Рим ещё не остыл от убийства Цезаря и в воздухе висело ощущение, что всё рушится и никто не знает, куда бежать. Отец Овидия — зажиточный провинциальный землевладелец — отправил сына в Рим учиться риторике. Планировал карьеру юриста, государственного мужа. Стандартный сценарий для амбициозной семьи.

Овидий судьей быть отказался. Вернее, попробовал — и понял, что это скука смертная. Вместо форума — симпосии, вместо судебных речей — элегии. Рим эпохи Августа был городом, где умный человек мог выбрать: служить режиму или писать стихи. Вергилий выбрал первое (ну, оба сразу, если честно). Гораций — примерно то же. Овидий — нет. Он выбрал любовь. В самом буквальном смысле.

«Ars Amatoria» — «Наука любви» — вышла около 1 года до нашей эры. Три книги. Первые две — как мужчине найти женщину и удержать её. Третья — как женщине найти мужчину. Это была не поэзия в высоком смысле; это был практический самоучитель пикапа, написанный гекзаметром. С конкретными советами: куда ходить в Риме, чтобы познакомиться (театр — идеально, ипподром — тоже неплохо); как делать вид, что случайно коснулся руки; когда дарить подарки, а когда придержать. Август как раз проводил кампанию за возврат к традиционным ценностям, семье, скромности. Можно представить, как он это воспринял.

Но выслал Овидия не тогда. Прошло ещё восемь лет.

В 8 году нашей эры — гром. Приказ об изгнании. Сам Овидий в «Тристиях» пишет уклончиво: «два преступления — поэма и ошибка» (carmen et error). Что за ошибка — молчит. Исследователи предполагают всякое: от того, что он стал свидетелем скандала с внучкой Августа Юлией, до банального придворного интриганства. Никто не знает. Сенсация без разгадки.

Томы оказались местом, мягко говоря, не римским. Холодно. Варвары вокруг. Языка не знает никто. Овидий в своих письмах из ссылки жалуется с такой интенсивностью, что читать это через двадцать веков неловко — будто подсматриваешь в замочную скважину. «Тристии» и «Послания с Понта» — это не литература в привычном смысле. Это крик. Очень хорошо написанный крик.

«Метаморфозы» он, впрочем, закончил ещё в Риме. Или почти закончил. Пятнадцать книг — двести пятьдесят мифов о превращениях. От хаоса до Юлия Цезаря, ставшего звездой. Структура простая до гениальности: всё в мире когда-то было чем-то другим. Ио стала коровой. Дафна — лавром. Нарцисс — цветком. Арахна — пауком (за то, что осмелилась состязаться с богиней в ткачестве, — и выиграла, что показательно). Сама поэма стала чем-то другим за века — учебником мифологии для всей европейской культуры.

Шекспир брал сюжеты прямо оттуда. «Пирам и Фисба» — это Овидий, книга четвёртая; «Сон в летнюю ночь» был бы беднее без него. Боккаччо, Чосер, Данте — все читали «Метаморфозы» как базовый текст. В Средние века Овидия переписывали монахи. Монахи. Человека, написавшего руководство по соблазнению. История литературы полна таких курьёзов.

Тициан писал «Данаю», «Диану и Актеона», «Похищение Европы» — всё это Овидий. Рубенс — то же. Бернини делал скульптуру «Аполлон и Дафна»: момент превращения, рука бога касается коры, уже растущей из кожи нимфы. Это и есть Овидий в трёх измерениях.

Он умер в Томах. Около 17 или 18 года нашей эры. Не дождался помилования — просил, писал прошения, называл себя жалким стариком. Август умер в 14-м, Тиберий к письмам поэта отнёсся равнодушно. Так и остался там, в причерноморском городе, где его именем теперь называют улицы и ставят памятники. Ирония истории: Рим, который его выгнал, давно стал руинами. Томы стоят. Стихи тоже.

Что от него осталось, кроме текстов? Ощущение. Что литература может быть умной и лёгкой одновременно. Что любовная тема — не низкий жанр, а такой же серьёзный разговор, как политика или философия. Что поэт не обязан быть государственным пропагандистом — и за это, конечно, расплатится. Но стихи останутся.

В конце концов, кто сейчас помнит имена тех чиновников, которые подписали приказ о его высылке?