Лента контента

Сто двадцать четыре года. Именно столько сегодня Джону Стейнбеку, родившемуся 27 февраля 1902 года в Салинасе, Калифорния. Писателю, которому при жизни завидовали, желали провала, называли коммунистом и — по давней американской традиции — вели на него в ФБР целое досье.

Да, у Стейнбека было досье. Дж. Эдгар Гувер лично недолюбливал писателя. ФБР следило за ним с конца тридцатых и до самой смерти в 1968-м. Поводов хватало: Стейнбек писал о бедных, защищал права рабочих, дружил с профсоюзниками. В Вашингтоне это называли одним словом — «сочувствие красным». Самому писателю это казалось просто... наблюдательностью.

Он знал, о чём писал. Детство в долине Салинас — не курорт. Да, семья была не голодная, отец работал казначеем округа, но Джон с юности сам нанимался на фермы: копал канавы, таскал мешки с сахарной свёклой, сортировал урожай плечом к плечу с батраками — мексиканцами, бездомными, сезонными рабочими. Люди, которых Америка предпочитала не замечать. Стейнбек смотрел на них — и видел не фон, а сюжет. Биографы потом напишут: «он учился в Стэнфорде, но так и не получил диплома». Что верно. Зато получил кое-что ценнее: он знал, как пахнет земля после полудня и как кашляет человек, которому нечем платить за врача.

«О мышах и людях» вышла в 1937-м. Маленькая книга. Почти пьеса — Стейнбек и сам говорил, что писал её с расчётом на сцену. История Джорджа и Ленни, двух странников с мечтой о собственном клочке земли, разошлась миллионными тиражами. Почему? Потому что в этих двух неудачниках каждый узнавал кого-то: себя, соседа, брата — того, кто всю жизнь тянется к чему-то простому и никак не дотянется. Фраза «Расскажи мне про кроликов, Джордж» — три секунды чтения, а в горле стоит ком на минуту.

Потом — «Гроздья гнева». 1939 год. И совсем другой масштаб.

Роман про семью Джоудов, которую засуха и банки выпихивают с фермы в Оклахоме: они грузятся на разваливающийся грузовик и тащатся по трассе 66 в Калифорнию — туда, где, по слухам, работа есть. По слухам. Стейнбек перед написанием объездил лагеря мигрантов, писал репортажи для калифорнийских газет, смотрел, как люди живут в картонных ящиках. Роман стал чем-то большим, чем литература, — он стал обвинительным документом. В Калифорнии книгу сжигали. Буквально. Конгрессмены требовали запрета. Газеты называли автора лжецом и провокатором. Крупные фермеры угрожали судом. Пулитцеровскую премию книге всё равно дали в 1940-м. Что характерно.

Стейнбек писал неровно — это честно признать. После «Гроздьев» шли вещи другого масштаба. Но главным своим романом сам автор считал «К востоку от Эдема» (1952) — многоплановую семейную сагу, разворачивающуюся в его родной долине через несколько поколений двух семей, через темы добра и зла в почти ветхозаветном измерении. Критики пожали плечами. Читатели — нет. Роман до сих пор в учебных программах по всей Америке. Поди плохо.

Нобелевскую премию ему вручили в 1962-м. И почти сразу пожалели — не он, Шведская академия. Спустя десятилетия один из её членов в интервью обронил, что это была «ошибка»: мол, Стейнбек к тому времени уже исписался. Гордость, не правда ли? Ну ничего. Стейнбек к тому времени скептически относился и к наградам, и к академиям. В Нобелевской речи он говорил о писателе как о человеке, который «должен занимать сторону слабых» — тезис не самый удобный для банкетного зала Стокгольма, согласитесь.

Умер он в декабре 1968-го, в Нью-Йорке. Сердце. Курил всю жизнь — трубку, потом сигареты. Говорил другу незадолго до конца: «Я устал». Просто, без красивостей — как, собственно, и писал.

Не идеальный человек, надо сказать. Три брака — это, знаете, уже характеристика. Политические взгляды в 1960-е съехали вправо: поддержал войну во Вьетнаме, и старые друзья-либералы его не простили. ФБР продолжало следить. Стейнбек в итоге умудрился разочаровать всех по очереди: левых, правых, литературных критиков, Шведскую академию. Может, это и есть признак честного писателя — никому не угодить до конца.

Что осталось? Образы, которые невозможно вытряхнуть из головы: два бродяги у ночного костра; автоколонна разбитых машин на трассе 66, ползущая в никуда; старая черепаха, пересекающая раскалённый асфальт, пока все проносятся мимо. Черепаха из «Гроздьев» — метафора такой плотности, что её до сих пор разбирают в университетах. Ничего лишнего: ползёт, сбивают, встаёт, ползёт дальше. Всё.

«О мышах и людях» до сих пор в списке самых запрещаемых книг в американских школах. За что запрещают? За язык, за образы, за то, что «слишком мрачно» для детей. То есть — за честность. Стейнбек бы не удивился. Его жгли ещё в 1939-м. Ничего не меняется — что, собственно, и есть его главная тема. Сто двадцать четыре года, а актуальность — хоть завтра в газету.