Лента контента

Женя проснулась от вибрации.

Телефон дрожал на прикроватной тумбочке, подсвечивая потолок голубоватым прямоугольником. Она нашарила его вслепую, поднесла к лицу. Щурясь от яркости, прочитала на экране: входящий вызов.

Номер был её собственный.

Она моргнула. Протёрла глаза. Посмотрела снова. Десять цифр. Её десять цифр. Тот самый номер, который она диктовала родителям учеников, который был записан в школьном журнале, который она помнила наизусть с шестнадцати лет.

Телефон звонил.

Женя не ответила. Она смотрела на экран, держа аппарат двумя руками, и ждала. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Обычно сброс происходил после пятнадцати гудков. Но этот вызов не прекращался. Минута. Полторы.

Она нажала «Отклонить».

Экран погас. Тишина вернулась — зимняя, ватная. За окном не было ни ветра, ни машин. Февральская ночь замерла.

Пришло голосовое сообщение.

Женя нажала «Воспроизвести» и поднесла телефон к уху.

Её собственный голос произнёс:

«Зря ты не взяла трубку. Теперь мне придётся прийти».

Голос был её. Абсолютно, неотличимо. Та же интонация, с которой она говорила на уроках, те же чуть растянутые гласные — привычка из детства, от которой она так и не избавилась. Но в голосе было что-то ещё. Не злость. Не угроза. Усталость. Бесконечная, выжженная усталость, как у человека, который ждал очень долго.

Женя проверила список вызовов. Входящий: её номер, 02:07. Она открыла голосовое — отправитель: её номер. Она зашла в настройки, проверила SIM-карту — всё на месте. Она набрала свой номер.

Занято.

Это было невозможно. Она звонила сама себе, и линия была занята. Кто-то другой уже использовал её номер. Прямо сейчас.

Телефон зазвонил снова.

Тот же номер. Её номер.

Женя ответила.

Тишина. Не пустота, а тишина — наполненная, дышащая. Как если бы кто-то прижимал телефон к уху и молчал, слушая.

— Алло? — сказала Женя.

Молчание.

— Кто это?

Её собственный голос — из динамика — сказал:

«Ты знаешь кто».

Женя сбросила вызов. Руки тряслись. Она включила настольную лампу. Комната выглядела нормально: кровать, шкаф, стол с тетрадями, которые она не дописала проверять. Кружка с остывшим чаем. Тапочки у кровати.

Всё нормально.

Телефон пиликнул — SMS. От её номера.

«Посмотри в коридор».

Она не стала смотреть. Она не дура. Она вызовет полицию, или позвонит подруге, или... Она набрала Машу. Гудки. Один, два, три. Маша ответила сонным голосом:

— Жень, ты чего, третий час...

— Маша, послушай, мне кто-то звонит с моего номера. С моего собственного номера. И оставляет сообщения моим голосом.

Пауза.

— Женя, — сказала Маша другим тоном. — Ты мне уже звонила. Полчаса назад.

— Что?

— Ты звонила в половине второго. Сказала, что не можешь уснуть. Мы поговорили минут пять. Ты рассказала мне про Витю из седьмого «Б», который опять сорвал урок. Потом сказала «спокойной ночи» и повесила трубку.

— Маша. Я не звонила тебе.

— Жень, я видела твой номер. Я слышала твой голос. Это была ты.

Женя молчала. В прихожей что-то щёлкнуло. Она знала этот звук — так щёлкал замок входной двери, когда язычок не до конца заходил в паз. Этот звук она слышала каждый день, когда приходила домой и поворачивала ключ.

Но сейчас она не поворачивала ключ.

— Маша, — прошептала она. — Мне кажется, кто-то в квартире.

— Женя, перестань. Ты одна в квартире. Это...

Связь оборвалась.

Женя посмотрела на экран. Сигнал пропал. Ни одного деления. Она сидела на кровати, прижимая к груди мёртвый телефон, и слушала.

Тишина.

А потом — шаги. Мягкие, почти неслышные. По коридору. Кто-то шёл от входной двери к спальне. Не торопясь. Шаркающая походка, чуть шире, чем нужно. Как человек, который давно не ходил. Или как человек, который заново учится.

Женя встала. Схватила ножницы со стола — больших ей не попалось, только канцелярские, детские, с закруглёнными концами. Она подошла к двери спальни. Дверь была закрыта. Ручка не двигалась.

Шаги остановились по ту сторону.

Женя стояла, глядя на дверь. Между ней и тем, что стояло за дверью, было три сантиметра дерева. Она видела тень в щели под дверью — узкую полоску, которая перекрыла свет из коридора. Кто-то стоял вплотную.

Телефон в её руке ожил.

Сообщение. От её номера.

«Открой. Я устала ждать».

Женя не открыла. Она отступила к окну, прижалась спиной к холодному стеклу. Девятый этаж. Бежать некуда.

Ручка двери медленно повернулась вниз.

Дверь открылась.

В коридоре никого не было. Пустой тёмный коридор, вешалка с её курткой, коврик у двери, обувная полка. Входная дверь закрыта. Цепочка накинута.

Никого.

Женя выдохнула. Стресс. Переработка. Ей давно говорили, что нельзя проверять тетради до часу ночи и спать по пять часов. Галлюцинации от недосыпа — это нормально. Звонки с её номера — какой-то сбой, спуфинг, мошенники научились подделывать номера. Разумное объяснение всегда находится.

Она прошла по коридору к кухне — выпить воды. Включила свет.

На кухонном столе лежал её телефон.

Не тот, что у неё в руке. Второй. Точно такой же — тот же чехол, те же царапины на экране, та же трещина в правом верхнем углу. Экран горел. На нём был открыт набор номера. Её номер.

Женя подняла этот телефон. Он был тёплым. Как будто его только что держали в руке.

Она разблокировала его — лицо подошло. FaceID распознал её.

В галерее были фотографии. Её фотографии. Её квартира, её школа, её ученики. Но среди них были снимки, которых она не делала. Фотографии её самой, спящей. В этой кровати. В этой комнате. Сделанные сверху, с расстояния вытянутой руки.

Десятки фотографий. За каждую ночь — по одной. Даты тянулись назад на месяцы.

На самой ранней фотографии — от сентября — она спала, и рядом с подушкой, совсем близко к её лицу, было видно чью-то руку. Тонкую, бледную, с её маникюром, с её родинкой на запястье. Рука лежала на подушке, почти касаясь её щеки.

Её рука. Но она спала, и обе её руки были под одеялом.

Третья рука.

Женя уронила телефон. Оба телефона. Они ударились о плитку кухонного пола, и в наступившей тишине она услышала дыхание. Не своё. За спиной. Знакомое, с чуть растянутыми гласными.

И голос — её голос — тихо, почти ласково произнёс из пустоты прямо у её уха:

«Наконец-то ты знаешь».

Наутро Женя нашла на кухонном столе только один телефон. Свой. Никаких фотографий спящей — галерея была обычной. Никаких странных звонков в истории. Никаких сообщений.

Она решила, что это был кошмар. Очень яркий, очень реалистичный кошмар.

Но вечером, проверяя тетради, она заметила на запястье левой руки след. Тонкий, красноватый, как от долгого нажатия. Будто кто-то держал её за руку всю ночь.

А в два часа ночи телефон зазвонил.

Костя переехал в однушку на окраине Тулы в начале октября. Квартира была на втором этаже, окна выходили на детскую площадку — горка, песочница, качели. Район новый, дома стояли вперемешку с пустырями, соседей почти не было. Агент по недвижимости назвала это «перспективным кварталом». Костя назвал бы это пустотой.

Он работал удалённо, писал технические тексты для промышленной компании, и жизнь его была проста: ноутбук, кофе, дедлайны. Тишина нового района даже нравилась — после коммуналки в центре, где сосед играл на трубе по воскресеньям, это был рай.

Первую ночь в новой квартире он спал как убитый.

Вторую ночь его разбудил скрип.

Мерный, ритмичный — скрип-пауза-скрип-пауза. Качели. Костя лежал в темноте и слушал. За окном было черно — фонари на площадке не работали, дома вокруг стояли тёмные, незаселённые. Скрип продолжался, и в нём была какая-то механическая точность, как у метронома.

Он встал, подошёл к окну. Площадка внизу тонула в темноте, но силуэты он различал: горка, песочница, и — да — качели двигались. Одни, крайние справа. Раскачивались медленно, с большой амплитудой, как будто на них сидел взрослый человек.

Но на них никого не было.

Костя смотрел минуту. Качели не останавливались. Ветра не было — занавеска на форточке висела неподвижно. Он закрыл окно, лёг и натянул одеяло на голову. Скрип продолжался ещё полчаса, потом стих.

Утром Костя вышел на площадку. Качели стояли неподвижно. Он толкнул их — петли были сухие, ржавые. Они заскрипели точно тем же звуком. Он осмотрел механизм: ничего необычного, обычные качели из металлических труб с деревянным сиденьем. На сиденье была выцарапана надпись, но разобрать её не получилось — слишком затёрта.

Он пожал плечами и вернулся домой.

Третья ночь. Час семнадцать. Скрип.

Костя проснулся сразу — как будто ждал. Лежал, слушал. Тот же ритм, та же точность. Он снова подошёл к окну.

Качели раскачивались. Но в этот раз его внимание привлекло другое: в песочнице что-то изменилось. Он не мог понять что — слишком темно. Он прижался лбом к стеклу и вглядывался, пока глаза не привыкли.

Следы. В песочнице были следы. Детские, маленькие, они шли от края песочницы к качелям. Ровная цепочка следов — туда, но не обратно.

Костя отошёл от окна. Сел на кровать. Подумал: это бред, дети днём играли, следы остались. Но он был на площадке утром. Песочница была пустая, песок ровный, присыпанный палой листвой. Он помнил это отчётливо.

Он не стал больше подходить к окну. Лёг, закрыл глаза, ждал, пока скрип прекратится. Прекратился через сорок минут.

Утром он снова спустился. Следы были на месте. Маленькие, чёткие, размер двадцать пятый, может двадцать шестой — ребёнок лет пяти-шести. Следы начинались ниоткуда — не от тропинки, не от дома, а просто возникали в углу песочницы, словно ребёнок материализовался из воздуха. И вели к качелям.

Костя обошёл площадку. Больше следов нигде не было. Земля вокруг была влажная от ночного тумана, и если бы кто-то ходил, он бы оставил отпечатки. Но их не было. Только эта цепочка в песке.

Он зашёл в ближайший продуктовый. За кассой сидела пожилая женщина, Надежда, — он уже покупал у неё хлеб.

— Надежда, а на площадке рядом дети играют? Я что-то ни разу не видел.

Надежда посмотрела на него.

— Какие дети? Там домов жилых — ваш да наш. У нас внуков нет, а больше в квартале никого.

— А раньше? До новостроек?

Надежда помолчала. Протёрла прилавок тряпкой.

— Раньше там частный дом стоял. Снесли, когда квартал застраивали. Жила семья... Но я не люблю про это говорить.

— Почему?

— Потому что нехорошая история. Ребёнок пропал. Мальчик, лет пять. Играл на дворе и пропал. Не нашли. Давно, лет семь назад.

Костя хотел спросить ещё, но Надежда отвернулась к полкам и больше на него не смотрела.

Четвёртая ночь. Костя не ложился. Сидел у окна в темноте, ждал. На столе стоял бинокль — купил днём в хозяйственном. Часы на телефоне показывали 00:58.

В 01:00 качели начали двигаться.

Он поднёс бинокль к глазам. Линзы приблизили площадку, и он увидел: сиденье качелей прогибалось. Деревянная доска прогибалась посередине, как будто на ней кто-то сидел. Но никого не было. Пустое сиденье двигалось вперёд-назад, скрипели петли, и доска прогибалась под невидимым весом.

Костя опустил бинокль. Руки дрожали.

Он снова посмотрел — и заметил кое-что ещё. Под качелями, в полосе утоптанной земли, появлялись следы. Прямо сейчас. Он видел, как вмятины возникали в грязи — две маленькие ступни, которые отталкивались от земли, чтобы раскачаться выше. Шарк — и качели идут вперёд. Шарк — и назад. Маленькие следы в грязи, и никого на сиденье.

Костя закрыл шторы. Отошёл от окна. Сел на пол, прислонившись спиной к стене, и слушал скрип. Внутри него боролись два импульса: бежать из квартиры или спуститься вниз и увидеть. По-настоящему увидеть.

Он выбрал второе.

Надел куртку, взял фонарик, спустился по лестнице. Входная дверь подъезда хлопнула за его спиной. Ночной воздух был холодным, пах прелой листвой и сыростью. Скрип качелей звучал громче — чётче — ближе.

Он подошёл к площадке.

Качели двигались. Он стоял в трёх метрах и видел всё: сиденье раскачивается, цепи натянуты, доска прогибается. И никого.

Он включил фонарик. Луч упал на качели — и они остановились. Не замедлились, не затихли — просто встали. Как будто тот, кто на них сидел, спрыгнул.

Костя повёл фонариком вниз. На земле под качелями — свежие следы маленьких ног. Они вели от качелей... к нему.

Он опустил луч ниже. Следы обрывались в полутора метрах от его ботинок.

Костя стоял и смотрел на пустое пространство между последним следом и своими ногами. Полтора метра. Ничего. Никого.

И тогда он почувствовал, как что-то холодное коснулось его руки. Маленькое. Как детская ладонь.

Он дёрнулся, отскочил. Фонарик выпал, ударился об асфальт, погас. Костя стоял в абсолютной темноте, и его правая рука горела холодом — таким глубоким, будто он опустил её в ледяную воду.

И в этой темноте, совсем рядом — так близко, что он ощутил движение воздуха — кто-то прошептал:

— Поиграй со мной.

Голос был тонкий, детский и совершенно без эмоций. Как магнитофонная запись, которую прокрутили тысячу раз.

Костя побежал. Влетел в подъезд, взлетел по лестнице, захлопнул дверь квартиры, повернул замок. Стоял, тяжело дыша, прижавшись спиной к двери.

Скрип качелей возобновился.

Он простоял у двери до рассвета.

Утром он начал собирать вещи. Бросал в сумки одежду, ноутбук, документы. Застёгивал молнию дрожащими пальцами, когда взгляд упал на окно.

На стекле — с внешней стороны, на втором этаже — были отпечатки. Маленькие ладошки, словно ребёнок прижимался к окну снаружи и заглядывал внутрь.

Пять отпечатков. По одному на каждую ночь.

Костя схватил сумки и вышел из квартиры, не оборачиваясь.

Он так и не вернулся за оставшимися вещами. Агенту по недвижимости сказал, что нашёл работу в другом городе. Та не удивилась.

— Из этой квартиры все быстро съезжают, — сказала она спокойно. — Но вы хотя бы продержались дольше предыдущего. Тот ушёл на вторую ночь.

Костя хотел спросить, сколько их было — предыдущих. Но решил, что не хочет знать.

Вечером того дня, уже в поезде, он полез в карман за телефоном и нащупал что-то ещё. Вытащил. На ладони лежала маленькая деревянная фигурка — человечек, вырезанный грубо, по-детски. Он точно не клал её в карман.

Он опустил глаза и увидел, что на подкладке его куртки — внутри, там, где карман — остались мелкие пятна. Мокрые. Как от детских пальцев.

Фигурку он выбросил в окно поезда.

Но иногда, засыпая в новой квартире на другом конце страны, он слышит далёкий, еле различимый скрип. И старается не думать о том, стал ли он следующей фигуркой в чьей-то коллекции.