Лента контента

«Реверс-восемь» поставили в цеху после Мироныча.

Мироныч — это который оставил в кривошипном прессе два пальца, безымянный и мизинец, в позапрошлом марте. Профсоюз бился три года. Завод упирался — дорого, единичный экземпляр, обслуживание отдельной бригадой из Челябинска. Потом кто-то в бухгалтерии сел, посчитал выплаты по травматизму против цены железа, и завод сдался. Одна установка на бригаду. Синяя будка размером с телефонную, только без телефона.

Работает просто. То есть — непросто, но объяснили просто.

Раз в смену. Радиус десять метров. Жмешь красную грибовидную кнопку — и мир откатывается на восемь секунд. Все в круге: станки, детали, люди, пролитое, сказанное, оторванное. Все встает как было восемь секунд назад. Один раз за двенадцать часов. Заряд копится всю смену, к утру следующей — снова готов.

Есть одна закавыка. Ты помнишь. Мир — нет.

Оператор внутри радиуса — единственный, кто держит в голове обе версии. Все остальные проживают эти восемь секунд заново, начисто, будто и не было ничего. А ты стоишь и знаешь: вот сейчас Валек уронит гайку, вот сейчас ты сам скажешь глупость, вот сейчас. И у тебя есть шанс, чтобы не.

Родиону сорок четыре. Пресс, вторая линия, семнадцать лет стажа. Мужик обстоятельный, руки в порезах-паутинках, на левой не хватает половинки указательного — но это еще до всяких реверсов, по молодости, по дурости.

Первые месяцы он берег заряд, как дурак бережет хорошую водку — до праздника. Смена идет, а он думает: вдруг что серьезное. И не тратил. И заряд сгорал в полночь неиспользованный, потому что серьезного не случалось.

Потом он расслабился. И стал тратить на ерунду.

Вот честно — на ерунду. Недодавил заготовку, брак пошел бы в отчет — жмешь грибок, восемь секунд назад, додавливаешь как надо, мастер и не узнал. Опрокинул термос — а термос хороший, Света подарила, — жмешь, ловишь на лету. Ляпнул Вальку резкое, тот обиделся — жмешь, проглатываешь слово, говоришь мягче. Мелочи. Заплатки на буднях.

Дома-то грибка не было.

Вот в чем соль. На заводе у него раз в сутки — власть над временем, маленькая, на восемь секунд, но своя. А дома, где Света, где сын-подросток огрызается, где теща по видеосвязи вздыхает, — там ничего. Там все говорилось насмерть, наотрез, без отката. Иногда Родион ловил себя: спорит с женой на кухне и рука сама тянется к несуществующей кнопке. Нет кнопки. Живи как сказал.

В то утро они со Светой поругались.

Мелко, из-за денег на секцию сыну, но нехорошо — она бросила трубку, а он даже не перезвонил, поехал в цех злой, как собака. И на линии сорвался на Артеме.

Артем — новенький, двадцать лет, взяли после армии, еще путается в допусках. Уронил оправку, замешкался. И Родион на него — при всех, громко, с матом, с той отцовской яростью, которая на самом деле не про оправку, а про Свету, про деньги, про недосказанный разговор. Артем побелел. Стоит, губы дрожат, пацан совсем.

И Родиону стало стыдно. Сразу, тут же. Он увидел это лицо — и как ножом. Он же не такой. Он же сам такой был в двадцать.

Рука пошла к грибку.

Восемь секунд. Синяя вспышка под веками — так это ощущается, будто моргнул с изнанки. Мир втянулся назад. Артем снова роняет оправку, снова замешкался, — а Родион уже другой, уже успел, уже проглотил крик. Говорит ровно:

— Спокойно. Подними, зафиксируй, я подстрахую.

Артем поднял. Кивнул благодарно, и не знает, бедолага, что секунду назад его размазали при всех, а потом эту секунду стерли. Живет себе в починенной версии утра.

Родион выдохнул. Хорошо ведь поступил. По-человечески.

Заряд сгорел. До завтрашней полуночи — ничего.

До обеда оставалось часа два.

Потом был вал.

Я не буду расписывать красиво — там красивого нет. Артем тянулся протереть ветошью зону подачи, не заглушив линию, как сто раз говорено. Ветошь захлестнуло на вращающийся вал, а за ветошью — рукав спецовки, а за рукавом — рука. Мгновенно. Вал не спрашивает.

Родион был в четырех метрах. В радиусе. Видел все с первой доли секунды — как затягивает ткань, как Артема разворачивает и подтаскивает к железу лицом.

И рука его пошла к грибку.

К пустому грибку. Незаряженному. Тому, что он полтора часа назад разрядил, чтобы не обидеть пацана словом.

Пусто.

Восьми секунд не было. Ни одной. Он их истратил на доброту.

Родион не думал — на думанье тоже нет времени, когда вал жрет человека. Он прыгнул и вбил ладонь в аварийную скобу расцепления, ту, что клинит муфту напрямую, ту, у которой между рукой и шестерней нет ничего. Линия дернулась, взвыла, встала. Артема выдрало из захвата — с вывихом, с содранной кожей на предплечье, но с рукой. С рукой.

А у Родиона на правой не осталось двух пальцев. Тех же, что у Мироныча. Безымянный и мизинец.

Откатить это было нечем.

В травмпункте, пока бинтовали, приехала Света. Влетела бледная, растрепанная, забыла и про деньги, и про секцию, и про утреннюю трубку. Села рядом, взяла его целую руку в обе свои, держит.

— Дурак, — говорит, а сама плачет. — Ну дурак же.

— Ага, — соглашается Родион.

Он смотрел на перебинтованную культю и думал странное. Думал, что вот сегодня у него была одна-единственная отмотка на всю двенадцатичасовую вечность, восемь драгоценных секунд — и он их отдал не за пальцы, а за то, чтобы мальчишка не увидел его злым. И знаете, что самое паскудное? Он бы, кажется, снова так сделал. Потому что пальцы отрастают в цене выплатами, а лицо человека, которого ты унизил, — оно уже никаким грибком не чинится.

Света все держала его за руку.

За ту, что осталась.

Эту минуту он бы откатывать не стал. Даже будь заряд полный. Даже дай ему хоть тыщу секунд.