Лента контента

Алина завела декоративных крыс. Не собаку — съёмная квартира, как-то, не пускают. Не кошку — аллергия, мама давит. Не рыбок, ну серьёзно же, рыбки... Ей двадцать четыре. Она гоняет на подержанном «Купере», цвет такой — да, мокрого асфальта, точно. И Инстасамку слушает, громко-громко, так что на каждом светофоре люди оборачиваются, как на сирену. Три крысы получилось: Зефир, Пломбир, Мусс. Белые, да, совсем белые, уши розовые, и вот это вот — ресницы у них есть, чёрные такие, просто никто никогда не смотрит.

Первых две недели было мило.

Жила она, слушала своих питомцев, выкладывала сторис: крысы сидят на плече — красивая такая картинка, потом крысы в капюшоне (Мусс там виляет хвостом, когда ему нравится), потом виноградину едят лапками, как микрофон держат. Четыреста лайков набралось. Подруга написала в комментах: БООЖЕ какие лапочки, капсом. Мама написала покороче: выброси эту заразу. Алина отправила маме красное сердце и смартфон выключила совсем, не просто на блокировку.

Клетку в спальне она оставила. Не специально — просто однушка вся спальня: кровать там, шкаф, рабочий стол загромождён, а на столе стоит клетка, вот так вот. Шуршали они по ночам, крысы, но Алина привыкла быстро, буквально за неделю. Засыпала даже под это шуршание, под этот мягкий звук — мол, живое что-то рядом, не одна в темноте, вот такая логика.

А потом.

Царапины.

Первую она заметила на запястье утром, после пробуждения, когда чай заваривала. Тонкая, розовая линия, как остриё циркуля провёл по коже кто-то. Подумала — ночью ногтем себя царапну, это бывает. Вторая — на лодыжке, когда в трусики переодевалась. Третья — за ухом, но это она случайно обнаружила, потому что кожу там пощипывало, и подумала: может, воспаление какое, и сфотографировала затылок в зеркало.

Три за неделю.

Погуглила она. В поиске набрала: декоративные крысы царапаются, это нормально? Форум какой-то вскрылся, женщина из Саратова пишет про своих крысиков: мол, они иногда вылезают ночью из клетки, но ничего критичного, просто коготки подстригите. Щипчики для маникюра она купила, дешёвые такие, пластмассовые. Подстригла каждому. Зефир пищал — противный писк. Пломбир кусаться начал, легонечко кусал, типа: смотри, я тебе показываю, что это не приятно. Мусс же — неподвижен сидел, смотрел. Глаза у Мусса — переспелая вишня, тёмная, почти чёрная. В них лампа отражалась.

Царапины не кончились.

Нет, подождите. Они изменились. Не линии уже, а точки; две рядом, очень близко, миллиметра три, как вилка оставила, но чуть тоньше. На предплечье первый раз явно заметила. Потом на бедре. На мочке уха — Алина это узнала, когда серьга не застегнулась с утра, потому что ухо припухло, как укусанное комаром, но красивее.

Камеру поставила.

Ой, как камеру — старый айфончик, что ли, в зарядку подсоединила, таймлапс включила, на весь день-ночь. На комод положила, экраном к кровати, да?

Утром видео посмотрела. Восемь часов сжались в четыре минуты — дёргаётся картинка, как в той паузе. Вот она ложится, одеяло натягивает, свет гасит; потом черно совсем, только полоска жёлтого от фонаря под шторой пробивается. В клетке силуэты видны — крысы сидят себе, медленно движутся, обычное дело.

Потом — три часа ночи.

03:11 по таймкоду.

Дверца.

Она открылась, но не как-то нарезко, раньше не было такого — скользила, медленно, хотя видео ускоренное. Что-то белое через щель пролезло. Потом ещё что-то. И третье.

Три белых кома по столу гуськом, друг за дружкой идут, синхронно; со стола спрыгивают на стул, со стула на пол. Потом из кадра исчезают, потому что кровать не в поле зрения, камера под углом не подходящим стояла. Сорок минут проходит, по видео — это секунды пять, может, шесть; они возвращаются в обратном порядке. Мусс замыкает процессию. Дверца щёлкает.

Алина в семь утра на кухне сидит.

Кофе остыл.

Пить не хочется, но пьёт, потому что руки занять нужно. Думает ли — нет, не думает, просто пялится в стену, в жёлтую краску с микротрещинами, которую никогда не перекрасит.

Потом поднимает футболку и смотрит на живот.

Две свежие точки. Красные. Как клубничка маленькая.

Ветеринару звонит. Девушка на ресепшене говорит (голос бодрый, как в рекламе): мол, крысы иногда хозяев изучают, так они мир познают, пробуют на вкус, это нормально. Алина спрашивает: а если каждую ночь? Пауза в трубке. Девушка: приносите, посмотрим, может, грибок какой или микроскопический паразит.

Алина не принесла.

Почему — потом объяснить не могла. Ни себе, ни подруге, которая через месяц скажет: слушай, у тебя же руки в пластырях, что случилось? Что-то мешало, что-то внутри... не лень совсем, не занятость, она же нормально жила: гоняла на «Купере» по городам, во «Вкусвилл» заезжала, петрушку покупала, заправлялась, припаркована машина у подъезда, «Попа как у Ким» слушала на повторе до одури. Жила как все. Но когда про крыс — включался какой-то... лом внутри, мягкий и ватный, и мысль добегала до половины, а потом как бы растворялась, испарялась.

Е предплечье облегающее надела, кофта с длинным рукавом, ноги в носки закутала.

Не помогло совсем.

Точки плодились. На пальцах между суставами. На шее — под волосами, так что днём не видно. На веке один раз. Утром левый глаз не открывался: опухло веко, маленькое, розовое, как у новорождённого щенка, честное слово. Заклеила телесным пластырем и на работу поехала. В зеркале заднего вида сидит девушка с пластырем на глазу, и из колонок Инстасамка орёт про то, как всё будет заебись, как в сказке.

Сказка.

Вторую камеру иначе установила — над кроватью, на полке, среди книг, которые не читала (Мураками там, Ремарк, какой-то детектив в мягкой обложке, сколько их там стояло, безразлично; вид был главное). Камера смотрит вниз.

Утром смотрела до 03:08.

Они пришли раньше в этот раз.

Зефир первый на подушку забрался, сел у виска так близко, усы касались лица, кожи чувствительной. Пломбир на одеяло, к ногам прыгнул. Мусс — на грудь ей. Встал на ней, эта тварь с ресницами, с вишнёвыми глазками, и морда вниз опустилась, к шее.

Он лизать начал.

Долго. Минут пять — или две, или семь, кто считает во время просмотра. Методично, как кошка котёнка, вот так вот. Язычок крысиный маленький, шершавый; на видео не разобрать текстуру совсем, но Алина знала — днём лизали пальцы ей, когда с рук кормила, и она думала тогда: ласка, просто ласка.

Потом, когда Мусс участок облизал, он кусил. Коротко. Точечно. Голова дёрнулась — как клюёт птица. Ещё раз.

Алина на видео не шевельнулась.

Вообще.

Засыпала, что ли? Не проснулась? Как можно не проснуться, если кусают? Буквально кусают — мелко, аккуратно, но ведь кусают же. Зефир у виска делал тоже самое, точно так же. Пломбир в ногах. Мусс на груди. Три крысы одновременно работали, каждая на участке, и от этой синхронности у Алины по спине озноб прошёл такой силы, что телефон выпал из рук и на пол упал.

Они кусали.

Нет, не просто. Они ели её.

Регулярно. Каждую ночь. По расписанию, как повар готовит обед.

Алина встала, пошла к клетке. Крысы сидели внутри. Зефир морду лапами чистил. Пломбир спал уже, свернулся комочком. Мусс на неё смотрел, прямо, не мигая, и она клялась бы — он улыбался. Но у крыс же нет мимики, нет лиц, есть морды просто. Но Мусс — улыбался, и всё тут.

Рука к дверце потянулась. Хотела открыть. Зачем — не знала. На улицу отнести? В ветеринарку? В мусорный бак? Что-нибудь сделать, что угодно. Рука замерзла в воздухе.

Стопор снова.

Вата в мышцах, кисель в черепе, пальцы не сгибаются, как деревянные. Алина стоит перед клеткой, секунды тридцать, может, минута, может, пять — кто же это замечает — и потом руку убирает. На кровать села. Ноги посмотрела: между пальцами, где носок не прикрывает, — две свежих точечки.

На работу поехала.

«Купер» завёлся с полоборота, Инстасамка запела про деньги, про любовь, про то, что жизнь удалась. Алина вырулила со двора, с асфальта чёрного. В зеркало мелькнуло окно квартиры, пятый этаж, штора задёрнута плотно. За шторой три белые тени на подоконнике.

Смотрели вслед.

Вечером вернулась, покормила виноградом (они обожают виноград, лапками держат — как микрофон), клетку почистила, воду поменяла, газету на дне свежую положила. Выложила сторис: Мусс на плече, ушки розовые, глазки как вишня спелая. Подпись: Мои малыши 🐀❤️ Триста лайков.

В час ночи легла. Одеялом укрылась. Глаза закрыла.

03:04.

Щёлк.

Алина не шевельнулась. Не спала в этот раз — впервые за всё время не спала, лежала с закрытыми глазами, ждала чего-то. Почему — не знала. Может, хотела почувствовать. Может, хотела доказать себе, что проснётся, дёрнется, закричит, спасётся.

Лапки маленькие по одеялу прошли. Тёплые. Почти невесомые. Коготки по ткани цокали — тц-тц-тц — как часовая стрелка тикает. Одна. Вторая. Третья.

Мусс на грудь забрался. Вес его — граммов триста, может, четыреста; как яблоко. Яблоко живое, горячее. Сел. Усами подбородок коснулся.

Язычок.

Маленький.

Шершавый.

Лижет.

Алина хотела глаза открыть. Хотела его сбросить, встать, включить свет, клетку с балкона выбросить — пятый этаж, пусть летят, пусть разобьются. Хотела кричать.

Не получалось.

Вата в мышцах, кисель в голове, и что-то — что-то большое и мягкое — давило на сознание, как подушка на лицо во время кошмара, когда кричать хочешь, но не можешь. Не больно совсем. Не страшно даже, что странно. Просто — невозможно. Невозможно пошевелиться. Невозможно открыть глаза. Невозможно даже захотеть по-настоящему, не притворно.

Мусс лизнул шею.

Укусил.

Боль крошечная, как булавка уколола. И на запястье ещё одна. И на щиколотке.

Три.

Одновременно.

Она лежит в темноте, глаза закрыты, и три белых существа с розовыми ушами её едят. Не торопятся. Аккуратно работают. С какой-то нежностью, если честно, — потому что лизали перед каждым укусом, как целовали.

И Алина подумала — в последний момент, перед тем как стопор всё затопил окончательно:

«Они же меня любят».

Утром проснулась. Свежие точки на шее, на запястьях, на лодыжках. Привычно это стало. Нормально.

Встала, крыс покормила, кофе выпила, в «Купер» села.

Инстасамка пела.

Алина улыбалась.

В зеркале заднего вида — лицо худое, круги под глазами синие, пластырь на шее. Красивая. Ей нравилось, как она выглядит.

Мусс из окна смотрел.

Прямо в затылок ей.

Виктор приехал на зимнюю рыбалку один. Озеро Глухое лежало в тридцати километрах от ближайшей деревни, и именно за этим он сюда ехал — за тишиной, за одиночеством, за рыбой, которую, по слухам, больше нигде не поймаешь.

Палатку он поставил на берегу, в ельнике. Буравил лёд долго — толщина была сантиметров сорок. Мороз стоял ровный, безветренный, и озеро молчало так, будто под ним не было воды вовсе.

Первая лунка не дала ничего. Виктор сидел над ней час, потом два. Мормышка уходила в чёрную воду и возвращалась пустой. Он пересел ко второй лунке — тот же результат. Тишина была такой полной, что он слышал, как трескается лёд где-то далеко, у противоположного берега.

Третью лунку он пробурил ближе к центру озера, где глубина должна была достигать двенадцати метров. Опустил снасть. Подождал.

Леска дёрнулась.

Не как от окуня, не как от щуки. Рывок был плавный и тяжёлый, словно кто-то внизу медленно потянул за нитку. Виктор подсёк. Удилище согнулось, и он начал выбирать леску, чувствуя, как что-то поднимается из глубины — неторопливо, почти лениво.

Он вытащил это на лёд и отшатнулся.

На конце лески висел не крючок с наживкой. Там был кусок чего-то полупрозрачного, размером с ладонь, похожего на медузу, но плотнее. Внутри него пульсировало что-то тёмное, и Виктор мог поклясться, что увидел тонкие, членистые ножки, двигавшиеся под студенистой оболочкой.

Он скинул эту дрянь с крючка носком сапога. Она шлёпнулась на лёд и не замёрзла. Просто лежала, подрагивая, и тёмное нечто внутри неё двигалось.

Виктор отошёл. Закурил. Руки не тряслись — он был мужик крепкий, пятьдесят два года, инженер-энергетик на пенсии. Но смотреть на это не хотелось.

Он вернулся через десять минут. Штуки на льду не было. Только мокрое пятно, уже подёрнутое инеем.

Виктор решил, что хватит. Собрал снасти и пошёл к палатке.

Ночью он проснулся от зуда.

Сначала чесалось запястье — левое, то самое, которым он придерживал леску. Виктор почесал через рукав термобелья и перевернулся на другой бок. Зуд не прошёл. Он стал глубже, словно чесалось не снаружи, а внутри, под кожей, между мышцей и костью.

Виктор включил фонарик и посмотрел на запястье. Кожа была чистой. Никаких следов, никаких укусов. Но зуд продолжался, и теперь он чувствовал, как что-то движется — едва заметно, как червяк в яблоке, — от запястья к локтю.

Он замер. Не дышал. Прижал фонарик к руке и увидел — или ему показалось, что увидел — как под кожей, в свете диода, скользнула тонкая тень. Длинная. Сегментированная.

Виктор вскочил. Палатка качнулась. Он выбрался наружу, в мороз, и стоял в одном термобелье, тяжело дыша. Зуд утих. Тень исчезла.

Он простоял на морозе минут пять, пока не начали неметь пальцы на ногах. Потом вернулся в палатку, забрался в спальник и лежал, прислушиваясь к собственному телу.

Тишина. Ничего.

Он заснул.

И не проснулся утром.

То есть — он не мог проснуться. Сознание включилось, он слышал, как скрипит лёд, как посвистывает ветер в ёлках, чувствовал холод спальника. Но тело не двигалось. Ни один мускул, ни один палец. Глаза были закрыты, и он не мог их открыть.

Летаргия. Это слово всплыло откуда-то из школьного учебника биологии. Летаргический сон.

Но это был не сон. Он был в полном сознании.

А потом он снова почувствовал движение. Не в руке — повсюду. Под кожей предплечий, в бёдрах, вдоль рёбер. Десятки тонких, шевелящихся нитей двигались внутри него, медленно и целенаправленно, словно прокладывали маршруты. Он чувствовал каждую. Они не причиняли боли — только ощущение чужого присутствия, плотного и методичного.

Виктор кричал. Или пытался. Крик оставался внутри, в парализованном горле, и отдавался в черепе.

Прошёл час. Или день. Он не мог понять.

Затем он услышал шаги. Не человеческие — слишком лёгкие, слишком частые. Что-то подошло к палатке снаружи. Ткань палатки прогнулась — словно к ней прижались. Виктор ощутил вибрацию, низкую, на грани слышимости, и существа внутри него откликнулись. Они задвигались быстрее, синхронно, в такт этой вибрации, как будто получили сигнал.

Молния палатки поехала вниз. Медленно. Зубчик за зубчиком.

Холодный воздух хлынул внутрь, и Виктор ощутил, как что-то — тонкое, твёрдое, нечеловечески гладкое — коснулось его лба. Не рука. Не лапа. Что-то третье.

Вибрация усилилась. Существа под его кожей замерли одновременно, словно по команде.

А потом Виктор почувствовал, что его поднимают. Спальник, тело, всё целиком — невесомо, как пустую коробку. Он поплыл вверх и наружу, сквозь холодный воздух, и сквозь закрытые веки увидел свет — не солнечный, не лунный, а ровный, голубоватый, пульсирующий в том же ритме, что и нити под его кожей.

Последнее, что он слышал, — тихий треск льда на озере.

Через три дня его палатку нашли туристы из Вологды. Внутри были нетронутые снасти, термос с замёрзшим чаем и спальник. В спальнике лежала куртка, свёрнутая так, будто в ней кто-то спал. Самого Виктора не нашли.

На льду, возле третьей лунки, осталось пятно — круглое, метра два в диаметре, — где лёд был оплавлен до идеальной гладкости. Вода в лунке под ним была тёплой.

А на дне лунки, на глубине двенадцати метров, водолазы потом нашли удочку Виктора. На крючке сидела рыба — обычный окунь, граммов на триста. Живой.

Внутри окуня, когда его вскрыли, обнаружили паразита. Длинного, полупрозрачного, с тонкими членистыми ножками. Ветеринар из районной станции сказал, что никогда такого не видел. Отправил образец в Москву.

Ответа из Москвы не пришло.

А озеро Глухое с тех пор называют иначе. Местные не ходят туда рыбачить. Говорят — рыба не клюёт. А если клюёт, лучше отпустить.

Виктора не нашли до сих пор.