Тёплые лапки

Алина завела декоративных крыс. Не собаку — съёмная квартира, как-то, не пускают. Не кошку — аллергия, мама давит. Не рыбок, ну серьёзно же, рыбки... Ей двадцать четыре. Она гоняет на подержанном «Купере», цвет такой — да, мокрого асфальта, точно. И Инстасамку слушает, громко-громко, так что на каждом светофоре люди оборачиваются, как на сирену. Три крысы получилось: Зефир, Пломбир, Мусс. Белые, да, совсем белые, уши розовые, и вот это вот — ресницы у них есть, чёрные такие, просто никто никогда не смотрит.

Первых две недели было мило.

Жила она, слушала своих питомцев, выкладывала сторис: крысы сидят на плече — красивая такая картинка, потом крысы в капюшоне (Мусс там виляет хвостом, когда ему нравится), потом виноградину едят лапками, как микрофон держат. Четыреста лайков набралось. Подруга написала в комментах: БООЖЕ какие лапочки, капсом. Мама написала покороче: выброси эту заразу. Алина отправила маме красное сердце и смартфон выключила совсем, не просто на блокировку.

Клетку в спальне она оставила. Не специально — просто однушка вся спальня: кровать там, шкаф, рабочий стол загромождён, а на столе стоит клетка, вот так вот. Шуршали они по ночам, крысы, но Алина привыкла быстро, буквально за неделю. Засыпала даже под это шуршание, под этот мягкий звук — мол, живое что-то рядом, не одна в темноте, вот такая логика.

А потом.

Царапины.

Первую она заметила на запястье утром, после пробуждения, когда чай заваривала. Тонкая, розовая линия, как остриё циркуля провёл по коже кто-то. Подумала — ночью ногтем себя царапну, это бывает. Вторая — на лодыжке, когда в трусики переодевалась. Третья — за ухом, но это она случайно обнаружила, потому что кожу там пощипывало, и подумала: может, воспаление какое, и сфотографировала затылок в зеркало.

Три за неделю.

Погуглила она. В поиске набрала: декоративные крысы царапаются, это нормально? Форум какой-то вскрылся, женщина из Саратова пишет про своих крысиков: мол, они иногда вылезают ночью из клетки, но ничего критичного, просто коготки подстригите. Щипчики для маникюра она купила, дешёвые такие, пластмассовые. Подстригла каждому. Зефир пищал — противный писк. Пломбир кусаться начал, легонечко кусал, типа: смотри, я тебе показываю, что это не приятно. Мусс же — неподвижен сидел, смотрел. Глаза у Мусса — переспелая вишня, тёмная, почти чёрная. В них лампа отражалась.

Царапины не кончились.

Нет, подождите. Они изменились. Не линии уже, а точки; две рядом, очень близко, миллиметра три, как вилка оставила, но чуть тоньше. На предплечье первый раз явно заметила. Потом на бедре. На мочке уха — Алина это узнала, когда серьга не застегнулась с утра, потому что ухо припухло, как укусанное комаром, но красивее.

Камеру поставила.

Ой, как камеру — старый айфончик, что ли, в зарядку подсоединила, таймлапс включила, на весь день-ночь. На комод положила, экраном к кровати, да?

Утром видео посмотрела. Восемь часов сжались в четыре минуты — дёргаётся картинка, как в той паузе. Вот она ложится, одеяло натягивает, свет гасит; потом черно совсем, только полоска жёлтого от фонаря под шторой пробивается. В клетке силуэты видны — крысы сидят себе, медленно движутся, обычное дело.

Потом — три часа ночи.

03:11 по таймкоду.

Дверца.

Она открылась, но не как-то нарезко, раньше не было такого — скользила, медленно, хотя видео ускоренное. Что-то белое через щель пролезло. Потом ещё что-то. И третье.

Три белых кома по столу гуськом, друг за дружкой идут, синхронно; со стола спрыгивают на стул, со стула на пол. Потом из кадра исчезают, потому что кровать не в поле зрения, камера под углом не подходящим стояла. Сорок минут проходит, по видео — это секунды пять, может, шесть; они возвращаются в обратном порядке. Мусс замыкает процессию. Дверца щёлкает.

Алина в семь утра на кухне сидит.

Кофе остыл.

Пить не хочется, но пьёт, потому что руки занять нужно. Думает ли — нет, не думает, просто пялится в стену, в жёлтую краску с микротрещинами, которую никогда не перекрасит.

Потом поднимает футболку и смотрит на живот.

Две свежие точки. Красные. Как клубничка маленькая.

Ветеринару звонит. Девушка на ресепшене говорит (голос бодрый, как в рекламе): мол, крысы иногда хозяев изучают, так они мир познают, пробуют на вкус, это нормально. Алина спрашивает: а если каждую ночь? Пауза в трубке. Девушка: приносите, посмотрим, может, грибок какой или микроскопический паразит.

Алина не принесла.

Почему — потом объяснить не могла. Ни себе, ни подруге, которая через месяц скажет: слушай, у тебя же руки в пластырях, что случилось? Что-то мешало, что-то внутри... не лень совсем, не занятость, она же нормально жила: гоняла на «Купере» по городам, во «Вкусвилл» заезжала, петрушку покупала, заправлялась, припаркована машина у подъезда, «Попа как у Ким» слушала на повторе до одури. Жила как все. Но когда про крыс — включался какой-то... лом внутри, мягкий и ватный, и мысль добегала до половины, а потом как бы растворялась, испарялась.

Е предплечье облегающее надела, кофта с длинным рукавом, ноги в носки закутала.

Не помогло совсем.

Точки плодились. На пальцах между суставами. На шее — под волосами, так что днём не видно. На веке один раз. Утром левый глаз не открывался: опухло веко, маленькое, розовое, как у новорождённого щенка, честное слово. Заклеила телесным пластырем и на работу поехала. В зеркале заднего вида сидит девушка с пластырем на глазу, и из колонок Инстасамка орёт про то, как всё будет заебись, как в сказке.

Сказка.

Вторую камеру иначе установила — над кроватью, на полке, среди книг, которые не читала (Мураками там, Ремарк, какой-то детектив в мягкой обложке, сколько их там стояло, безразлично; вид был главное). Камера смотрит вниз.

Утром смотрела до 03:08.

Они пришли раньше в этот раз.

Зефир первый на подушку забрался, сел у виска так близко, усы касались лица, кожи чувствительной. Пломбир на одеяло, к ногам прыгнул. Мусс — на грудь ей. Встал на ней, эта тварь с ресницами, с вишнёвыми глазками, и морда вниз опустилась, к шее.

Он лизать начал.

Долго. Минут пять — или две, или семь, кто считает во время просмотра. Методично, как кошка котёнка, вот так вот. Язычок крысиный маленький, шершавый; на видео не разобрать текстуру совсем, но Алина знала — днём лизали пальцы ей, когда с рук кормила, и она думала тогда: ласка, просто ласка.

Потом, когда Мусс участок облизал, он кусил. Коротко. Точечно. Голова дёрнулась — как клюёт птица. Ещё раз.

Алина на видео не шевельнулась.

Вообще.

Засыпала, что ли? Не проснулась? Как можно не проснуться, если кусают? Буквально кусают — мелко, аккуратно, но ведь кусают же. Зефир у виска делал тоже самое, точно так же. Пломбир в ногах. Мусс на груди. Три крысы одновременно работали, каждая на участке, и от этой синхронности у Алины по спине озноб прошёл такой силы, что телефон выпал из рук и на пол упал.

Они кусали.

Нет, не просто. Они ели её.

Регулярно. Каждую ночь. По расписанию, как повар готовит обед.

Алина встала, пошла к клетке. Крысы сидели внутри. Зефир морду лапами чистил. Пломбир спал уже, свернулся комочком. Мусс на неё смотрел, прямо, не мигая, и она клялась бы — он улыбался. Но у крыс же нет мимики, нет лиц, есть морды просто. Но Мусс — улыбался, и всё тут.

Рука к дверце потянулась. Хотела открыть. Зачем — не знала. На улицу отнести? В ветеринарку? В мусорный бак? Что-нибудь сделать, что угодно. Рука замерзла в воздухе.

Стопор снова.

Вата в мышцах, кисель в черепе, пальцы не сгибаются, как деревянные. Алина стоит перед клеткой, секунды тридцать, может, минута, может, пять — кто же это замечает — и потом руку убирает. На кровать села. Ноги посмотрела: между пальцами, где носок не прикрывает, — две свежих точечки.

На работу поехала.

«Купер» завёлся с полоборота, Инстасамка запела про деньги, про любовь, про то, что жизнь удалась. Алина вырулила со двора, с асфальта чёрного. В зеркало мелькнуло окно квартиры, пятый этаж, штора задёрнута плотно. За шторой три белые тени на подоконнике.

Смотрели вслед.

Вечером вернулась, покормила виноградом (они обожают виноград, лапками держат — как микрофон), клетку почистила, воду поменяла, газету на дне свежую положила. Выложила сторис: Мусс на плече, ушки розовые, глазки как вишня спелая. Подпись: Мои малыши 🐀❤️ Триста лайков.

В час ночи легла. Одеялом укрылась. Глаза закрыла.

03:04.

Щёлк.

Алина не шевельнулась. Не спала в этот раз — впервые за всё время не спала, лежала с закрытыми глазами, ждала чего-то. Почему — не знала. Может, хотела почувствовать. Может, хотела доказать себе, что проснётся, дёрнется, закричит, спасётся.

Лапки маленькие по одеялу прошли. Тёплые. Почти невесомые. Коготки по ткани цокали — тц-тц-тц — как часовая стрелка тикает. Одна. Вторая. Третья.

Мусс на грудь забрался. Вес его — граммов триста, может, четыреста; как яблоко. Яблоко живое, горячее. Сел. Усами подбородок коснулся.

Язычок.

Маленький.

Шершавый.

Лижет.

Алина хотела глаза открыть. Хотела его сбросить, встать, включить свет, клетку с балкона выбросить — пятый этаж, пусть летят, пусть разобьются. Хотела кричать.

Не получалось.

Вата в мышцах, кисель в голове, и что-то — что-то большое и мягкое — давило на сознание, как подушка на лицо во время кошмара, когда кричать хочешь, но не можешь. Не больно совсем. Не страшно даже, что странно. Просто — невозможно. Невозможно пошевелиться. Невозможно открыть глаза. Невозможно даже захотеть по-настоящему, не притворно.

Мусс лизнул шею.

Укусил.

Боль крошечная, как булавка уколола. И на запястье ещё одна. И на щиколотке.

Три.

Одновременно.

Она лежит в темноте, глаза закрыты, и три белых существа с розовыми ушами её едят. Не торопятся. Аккуратно работают. С какой-то нежностью, если честно, — потому что лизали перед каждым укусом, как целовали.

И Алина подумала — в последний момент, перед тем как стопор всё затопил окончательно:

«Они же меня любят».

Утром проснулась. Свежие точки на шее, на запястьях, на лодыжках. Привычно это стало. Нормально.

Встала, крыс покормила, кофе выпила, в «Купер» села.

Инстасамка пела.

Алина улыбалась.

В зеркале заднего вида — лицо худое, круги под глазами синие, пластырь на шее. Красивая. Ей нравилось, как она выглядит.

Мусс из окна смотрел.

Прямо в затылок ей.