Лента контента

Нина приехала на мыс в конце октября — не отдыхать, а прятаться. Развод, пустая квартира, чемодан с тремя свитерами и ноутбук, в котором до дедлайна оставалось двенадцать дней. Дом на утёсе она нашла по объявлению: «Тихо, далеко, связь через раз». Идеально.

Она не планировала встретить его. Никто не планирует таких встреч — они случаются, как обвалы: сначала тишина, потом грохот, и ты уже летишь.

Первую ночь Нина спала как убитая. Ветер гудел в печной трубе, море внизу шуршало по гальке, и всё это вместе работало лучше любого снотворного. А на вторую ночь она вышла на крыльцо покурить — дурная привычка, вернувшаяся после подписания бумаг — и увидела свет.

Не фонарь. Не окно. Что-то вроде отблеска на скалах, метрах в трёхстах ниже по тропе, у самого обрыва. Мерцал, гас, снова мерцал. Нина затушила сигарету о перила (хозяйка бы её убила) и стояла, пялилась минут пять. Или десять. Свет погас.

Утром она нашла тропу. Узкая, почти заросшая, она петляла между валунами и спускалась к площадке — ровный каменный пятачок над водой. Ничего особенного: пустые бутылки, выгоревшее кострище, чьи-то старые кеды. Место для подростков. Нина развернулась и ушла.

Но свет вернулся следующей ночью.

И следующей.

На четвёртый вечер она взяла фонарик и пошла вниз. Глупо, конечно. Женщина одна, незнакомое место, тропа над обрывом, темнота — полный набор для начала плохого фильма. Нина это понимала, но в ней сидело что-то такое; не храбрость, нет — скорее, усталость от осторожности. Она три года жила осторожно. Хватит.

Он стоял на площадке спиной к ней. Высокий, в тёмной куртке, капюшон откинут. Перед ним на камне — прибор. Нина не сразу поняла: телескоп. Небольшой, на складном штативе, направленный в небо. Луна висела над горизонтом — огромная, жёлтая, неприлично близкая.

— Вы на меня свет наводите? — спросила Нина вместо «здравствуйте».

Он обернулся. Лицо — обычное. Нет, вру. Не обычное. Обычные лица не заставляют тебя забыть, что ты собиралась сказать дальше. Тёмные глаза, резкие скулы, и что-то в выражении — не высокомерие, но близко. Как у человека, который привык быть один и не считает это проблемой.

— Нет, — сказал он. — Это отражатель. Для юстировки.

Нина не поняла ни слова.

— Я смотрю на луну, — пояснил он, как для ребёнка. — Конкретнее — на лимб, терминатор и либрационные зоны. Иногда мне нужно поймать свет под определённым углом. Отражатель помогает.

— А, — сказала Нина.

Молчание.

Она должна была уйти. Нормальный человек ушёл бы. Но луна была такая огромная, и воздух пах солью и чем-то горьким — не дымом, чем-то растительным, — и этот человек стоял там как часть пейзажа, как будто вырос из скалы.

— Я Нина, — зачем-то сказала она.

— Матвей.

Больше он ничего не добавил. Вернулся к телескопу. Нина постояла, посмотрела, как он крутит какие-то винты, бормочет себе под нос цифры — и ушла. На полпути обернулась. Он не смотрел ей вслед.

Хорошо.

Плохо.

Она не могла решить.

***

Днём Нина переводила. Технические тексты по геологии — скучные, точные, спасительные в своей монотонности. Слова как камни: твёрдые, понятные, никакого двойного дна. К вечеру она ловила себя на том, что смотрит на часы. В девять стемнело. В половине десятого она вышла на крыльцо.

Свет.

Она оделась и пошла вниз. Не призналась бы себе, зачем.

Матвей был там. Та же куртка, тот же телескоп, та же луна — чуть худее, чем вчера. Он кивнул ей. Не удивился. Как будто ждал, но не скажет этого вслух; а может — и не ждал вовсе, и ей всё мерещится.

— Что вы там видите? — спросила Нина, садясь на валун рядом.

— Тёмную сторону.

— Она же не видна. В этом весь смысл.

Он посмотрел на неё — впервые прямо, долго, — и Нина почувствовала, как у неё немеют кончики пальцев. Не от холода. От чего-то другого; от того, как именно он смотрел. Как на задачу, которую интересно решить.

— Видна, — сказал Матвей. — Частично. Либрация — покачивание луны. Она чуть поворачивается, и край тёмной стороны становится доступен. Около восемнадцати процентов скрытой поверхности можно увидеть с Земли. Если знать, когда смотреть.

— Восемнадцать процентов.

— Этого достаточно, чтобы понять многое.

Нина подумала, что он говорит не только о луне. Потом подумала, что ей это мерещится. Потом перестала думать, потому что он протянул руку — жёсткую, холодную — и повернул её за плечо к телескопу.

— Смотри.

Она прижалась глазом к окуляру. Луна прыгнула навстречу — серая, изрытая, чужая. Не красивая. Не романтичная. Мёртвая каменная пустыня с тенями, которые выглядели как трещины в стекле.

— Это Море Кризисов, — его голос был совсем близко, у виска. — А левее — край. Дальше начинается то, что мы не видим.

Нина оторвалась от окуляра. Его лицо было в сантиметрах от её лица. Она чувствовала его дыхание — тёплое, с привкусом кофе или чего-то горького.

— Зачем вам тёмная сторона? — спросила она шёпотом.

— Потому что всё интересное — там.

Она не отодвинулась.

Он — тоже.

Момент длился. Потом Матвей моргнул, отступил, вернулся к своим цифрам. Нина выдохнула так резко, что поперхнулась воздухом.

***

Они встречались каждую ночь. Нина перестала делать вид, что это случайно. Она приносила термос с чаем — он пил без сахара, кривился, пил ещё. Она сидела рядом, пока он наблюдал, и слушала его бормотание: координаты, названия кратеров, цифры, которые ничего для неё не значили, но звучали как заклинания.

Иногда он рассказывал. О себе — скупо, кусками, без хронологии. Астрофизик. Был женат. Что-то случилось — не уточнил, а Нина не спросила. Уехал из Москвы два года назад. Живёт в посёлке, километр от мыса. Подрабатывает удалённо. Основное время — здесь, на площадке, с телескопом.

— Вы в изгнании, — сказала Нина однажды.

— Я в исследовании, — поправил он.

Но глаза у него были как у человека, который от чего-то убежал и не уверен, что убежал достаточно далеко.

На седьмую ночь они впервые коснулись друг друга не случайно. Матвей показывал ей что-то в блокноте — карту либрационных зон, нарисованную от руки, — и его пальцы накрыли её пальцы. Он не убрал руку. Нина смотрела на их переплетённые руки, освещённые экраном телефона, и у неё внутри что-то дрожало мелко-мелко, как провод под напряжением.

— Матвей.

— Не надо, — сказал он тихо.

— Чего не надо?

— Того, о чём ты думаешь.

— Ты не знаешь, о чём я думаю.

— Знаю. Потому что думаю о том же.

Луна скрылась за облаком. Площадка погрузилась в темноту — полную, как тёмная сторона. Нина слышала только море внизу и его дыхание. Близко. Ближе. Его губы коснулись её виска — почти невесомо; не поцелуй, а вопрос.

Она повернула голову.

***

Поцелуй был. Долгий, жадный, отчаянный — как будто они оба знали, что утром пожалеют. Его руки — ледяные, жёсткие, пахнущие металлом от штатива — скользнули по её спине, притянули ближе. Нина вцепилась в его куртку и думала только одно: вот оно. Вот это. То самое, ради чего стоило тащиться на этот чёртов мыс.

Потом он отстранился. Резко, как от ожога.

— Нина. Послушай.

— Ну.

— Я уеду через три дня.

Тишина.

— Куда? — её голос звучал ровно. Она удивилась собственному спокойствию.

— Чили. Обсерватория Ла-Силья. Контракт на полтора года. Документы подписаны в августе.

Нина засмеялась. Не весело — горько, хрипло, с каким-то всхлипом на выдохе.

— Конечно, — сказала она. — Конечно. Тёмная сторона луны. Ты ведь и сам — тёмная сторона. Появился, показал восемнадцать процентов, и всё. Дальше — невидимая часть.

Он молчал.

— Зачем тогда? — она не кричала. Кричать не было сил. — Зачем телескоп, зачем чай, зачем... вот это всё?

Матвей достал сигарету. Нина не видела, чтобы он курил раньше. Руки у него дрожали — чуть-чуть, почти незаметно; но она заметила.

— Потому что иногда, — он затянулся, — ты смотришь на небо и видишь что-то, что не планировал увидеть. Не кратер, не тень. Что-то живое на мёртвой поверхности. И ты знаешь, что это невозможно. Но ты видел.

Облако сдвинулось. Луна вернулась — тонкая, как шрам.

— Я не прошу тебя ждать, — сказал он.

— Я не буду.

— Я знаю.

Они стояли рядом — не касаясь — и смотрели на луну. Тёмная сторона была там, за краем; огромная, невидимая, тихая. Восемнадцать процентов — если знать, когда смотреть. Остальное — верить или нет.

Нина забрала термос и пошла по тропе вверх. На этот раз она не обернулась.

А надо было.