Лента контента

137 лет прошло. Щедрин лежит в земле. А градоначальники его «Города Глупова» — живее всех живых, ходят по коридорам, подписывают бумаги и требуют уважения к должности. Вот что значит написать что-то по-настоящему точное: оно перестаёт быть историей и становится зеркалом. Неудобным таким зеркалом, которое невозможно разбить, потому что оно — книга.

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин умер 10 мая 1889 года. Болел давно, тяжело, последние годы почти не вставал — ревматизм съедал суставы, цензура съедала тексты, а власть съедала всё остальное. Писал до конца. Буквально: незавершённая рукопись лежала на столе, когда его не стало. Это, знаете, что-то говорит о человеке.

Начнём с неудобного факта. Его при жизни ненавидели. Не читатели — читатели обожали, «Отечественные записки» расходились как горячие пирожки именно из-за его фельетонов. Ненавидело начальство. Ссылка в Вятку в 22 года — за повесть, в которой усмотрели «вредный образ мыслей». Восемь лет он служил там чиновником, смотрел на провинциальный российский быт изнутри, как хирург смотрит на пациента — без иллюзий, с профессиональным холодком. Потом вернулся и написал «Губернские очерки». Цензуре не понравилось снова. Ну и дальше — по кругу, до самой смерти.

Но это биография. Биография — скучно. Интереснее другое.

«История одного города» вышла в 1870 году. Формально — сатира на российскую историю, галерея абсурдных градоначальников. Один из них, Брудастый, имел вместо головы органчик, который умел воспроизводить только две фразы: «Разорю!» и «Не потерплю!». Жители Глупова поначалу пугались, потом привыкли, потом вообще перестали замечать — градоначальник как градоначальник. Комедия? Да. Только смеяться почему-то не очень хочется.

Щедрин вообще устроен так, что смеёшься — и вдруг понимаешь, что смеёшься над собой. Или над соседом. Или над тем, что вчера видел в новостях. Это неприятное ощущение; оно никуда не уходит после того, как книгу закрываешь.

А «Господа Головлёвы» — это уже совсем не смешно. Совсем. Иудушка Головлёв — один из самых жутких персонажей русской литературы, и жуть его не в злодействе каком-то демоническом. Он не злодей в обычном смысле. Он просто говорит. Много говорит — о боге, о семье, о долге, о приличиях. Слова лезут из него, как вата из дырявой подушки. За словами — пустота. Он методично уничтожает родственников не из ненависти даже, а вот именно из этой пустоты; она сосёт и тянет всё вокруг внутрь себя.

Щедрин придумал тип, который потом русская литература будет разрабатывать снова и снова. Человек, у которого слова полностью оторвались от смыслов. Говорит «люблю» — не любит. Говорит «справедливость» — понятия не имеет, что это. Говорит «бог» — богохульствует этим самым словом. Психиатры называют это диссоциацией. Щедрин назвал Иудушкой — и попал точнее.

Вот что интересно: роман про помещичью семью 1870-х годов. Крепостное право только отменили, реформы идут вкривь и вкось, усадьба гниёт, дети спиваются один за другим. Частная история. Казалось бы — при чём здесь мы? А при том, что Иудушки не вымерли вместе с крепостным правом. Они адаптируются. Меняют словарь под эпоху — «эффективность», «патриотизм», «духовные скрепы» — но механизм тот же: слова как инструмент уничтожения, прикрытый благочестивой миной.

Да, это провокационное утверждение. Но Щедрин сам был провокатором — просто в XIX веке это называлось иначе.

Ещё одна штука, которую часто не замечают. Он писал о маленьком человеке — но иначе, чем Гоголь или Достоевский. Те маленького человека жалели. Щедрин — нет. Точнее: жалел и издевался одновременно, в одном абзаце. Потому что видел: маленький человек не только жертва системы. Он её соучастник. Он голосует за Брудастого с органчиком в голове, потому что так привычнее. Он терпит, потому что терпение возведено в добродетель. Он жалуется — и никуда не идёт. Это больная любовь к народу, не парадная.

Толстой его понимал — они переписывались, уважали друг друга. Тургенев ценил. Некрасов был другом и соредактором. А вот Достоевский не любил — видимо, слишком разные были взгляды на то, способен ли русский человек к самостоятельному нравственному выбору или нет. Щедрин считал: способен, но не торопится.

Сто тридцать семь лет. За это время сменилось всё: строй, идеология, технологии, язык, мода, деньги. Исчезли помещики, появился интернет. Глупов оцифровался — теперь у него есть телеграм-канал и пресс-служба. Но перечитайте главу про «Историю одного города», где жители сами не могут вспомнить, зачем и почему они делают то, что делают, — и скажите честно: вам это ни о чём не напоминает?

Щедрин писал не про Россию XIX века. Он писал про определённый тип отношений между властью и людьми. Этот тип, к сожалению, не имеет срока годности. Он воспроизводится в разных декорациях с завидным постоянством — не только в России, если честно, но у нас особенно хорошо.

Вот почему его читают. Не из патриотического долга, не потому что в школе задали. А потому что открываешь — и узнаёшь. С неприятным таким холодком под рёбрами. Узнаёшь соседа, начальника, депутата, себя в зеркале — в три часа ночи, когда честность приходит сама собой.

Сто тридцать семь лет. Диагноз не устарел. Это либо трагедия, либо свидетельство гения — зависит от настроения.